Роман Глушков 
Угол падения

Текст книги предоставлен издательством «Эксмо» http://www.litres.ru/
«Глушков Р. Угол падения: Роман»: Эксмо; М.; 2008
ISBN 978-5-699-28740-6
Аннотация

Двадцатилетнее противостояние Интернета и виртуальной инфраструктуры следующего поколения – Менталиберта – завершается безоговорочной победой последнего. Созданный человеком новый искусственный мир становится частью привычной реальности, практически сливаясь с ней в единое целое...
Прогресс не обошел стороной и преступный картель Южный Трезубец, чьи боссы взяли за правило встречаться друг с другом в Менталиберте. Во время очередной такой встречи их атакует банда виртуальных экстремалов, которые решили во всеуслышание заявить о себе, подшутив над мафией. Однако банальное хулиганство оборачивается трагедией – совсем не шуточной смертью одного из мафиозных боссов. Жаждущий мести картель пускает по следу налетчиков своего лучшего палача Тремито, готового найти и растерзать каждого из них, в каком бы из миров – реальном или виртуальном – они ни скрывались...

Роман ГЛУШКОВ
УГОЛ ПАДЕНИЯ

Никто из нас еще не родился бессмертным, и, если бы это с кем-нибудь случилось, он не был бы счастлив, как кажется многим.
Платон

Пролог

Глядя на то, как меняется окружающий нас мир, закономерно предположить, что человек обязан меняться вместе с ним. Но что же мы видим на самом деле? Научно-технический прогресс с завидной периодичностью обновляет в этом грандиозном спектакле декорации и костюмы, а мы – девять с лишним миллиардов актеров театра под названием «Человечество» – продолжаем играть практически одни и те же роли. Счастливцы и неудачники, герои и трусы, палачи и жертвы… Они существовали и в пещерах палеолита, существуют и на территории современного Менталиберта – пожалуй, единственной альтернативы для тех, кто бесповоротно разочаровался в жизни, но не нашел в себе мужества свести с ней счеты. Новые сценарии пишутся по старым избитым канонам, изо дня в день, из века в век… Кризис жанра? Вполне возможно, хотя за чередой быстро меняющихся декораций это так быстро и не определишь.
За последние два десятилетия мир не просто преобразился. Он стал гораздо шире и многограннее. Я внимательно наблюдал за его стремительными метаморфозами и не верил, что сумел дожить до такого на своем веку. Ветхое, пропахшее нафталином определение «виртуальное пространство» подходило для Менталиберта не больше, чем характеристика «высокая гора» – марсианскому вулкану Арсия, что вздымается в высоту на двадцать семь километров и обладает кратером стокилометрового диаметра. Менталиберт дает шанс побывать на Арсии. Пусть не настоящей, но вряд ли у кого-либо повернется язык назвать ее иллюзией или искусственной трехмерной моделью. Время убедительно доказало, что любому порождению человеческой фантазии можно придать материальную форму, нашелся бы только высококлассный креатор – специалист по преобразованию окружающего нашу планету ментального эфира. Да, такие таланты встречаются не на каждом шагу, но в любом случае сегодня ситуация не столь безнадежна, как двадцать лет назад, когда креаторы являлись воистину уникальными и ценились на вес золота.
Благодаря этим самоотверженным и преданным своему делу людям мы сумели в короткий срок покорить и упорядочить стихию М-эфира, а затем выстроить на его фундаменте Менталиберт – мир безграничных возможностей. Он не просто дополнил собой привычную реальность, а слился с ней и стал ее неотъемлемой частью. Ныне раздвоение личности не считается серьезным психическим расстройством, ибо этот диагноз применим в той или иной степени к любому человеку, угодившему в липкую М-эфирную паутину. А к таковым теперь не принадлежат разве что дикари, которые живут вдали от цивилизации и упорно отвергают ее блага, даже электричество.
Более того, современный обитатель Менталиберта прекрасно адаптирован не только к раздвоению, но и к расслоению собственного «я» на множество других, иногда весьма противоречивых, личностей, живущих параллельно несколькими вполне насыщенными жизнями. Все это, разумеется, накладывает отпечаток на мировоззрение и психику современного человека, но не настолько, чтобы его выбил из седла бешеный темп такого существования. Наоборот, для многих моих современников он является необходимой терапией, помогающей бороться с целым букетом хронических недугов так называемого быстрого времени. Времени, ход которого с недавних пор заметно ускорился и которое становится все более дефицитным товаром. Поэтому неудивительно, что стало непрактично и немодно тратить его на сон. Ему на смену пришли ударные комплексы восстановительных процедур, что позволяют набираться сил при полностью активном сознании.
Мыслимое ли дело – бесцельно проспать треть собственной жизни! И почему раньше мы не осознавали, какую катастрофическую ошибку допускаем? Только представьте, как далеко продвинулась бы цивилизация, научись люди круглосуточно бодрствовать еще на заре ее развития. Выходит, что пару тысяч лет наша история попросту топталась на месте – непростительное преступление предков по отношению к потомкам.
В Менталиберте, ясное дело, никто не спит в принципе. М-эфирный мир чем-то похож на ядерный реактор, где при надлежащем обслуживании и контроле однажды запущенный процесс может длиться бесконечно. Либерианцы – так называются населяющие Менталиберт М-дубли обычных земных обитателей – наслаждаются полнокровной жизнью и днем, и ночью. Ну а если кого-то из чересчур привередливых «не спящих» раздражает сама смена времени суток, здесь есть уголки, где суточный цикл отсутствует вовсе. Выбирай, что твоей душе угодно: вечные день, ночь или сумерки. То же самое с погодными явлениями и временами года. Любишь дождь? Без проблем. Подыщи себе нужный регион и наслаждайся видом разверзнутых небесных хлябей хоть до второго Христова пришествия. Которое, однако, мало кого из либерианцев волнует, ибо Спасителю тут делать совершенно нечего. В Менталиберте всяк горазд спасти себя сам. Здесь люди не умирают, а путем несложных манипуляций выводят свое сознание из М-эфира и возвращают его на грешную Землю.
Впрочем, не всем доступна эта процедура перехода из виртуального пространства в реальное и обратно. Мне – Созерцателю – не приходится и мечтать о возвращении в естественную реальность. Вот уже почти полвека я связан с ней исключительно воспоминаниями, да к тому же не самыми приятными. Можно сказать, что я – натуральный коренной либерианец, но и это будет полуправдой. Конечно, сегодня для меня Менталиберт – родной и единственный дом. И все-таки Созерцателя и либерианцев разделяет непреодолимо огромная пропасть, ведь я старше не только любого из них, но и самого М-эфирного мира.
Я прекрасно помню времена его зарождения. Тогда сотворенные из М-эфира, разрозненные клочки виртуального пространства – в большинстве своем примитивные игровые «площадки» – существовали отдельно друг от друга, а их объединение было лишь красивой идеей. В те годы на планете безраздельно царствовал могучий титан Интернет, но многие прогнозисты уже предрекали его скорую кончину. Даже начальные эксперименты с М-эфиром дали понять всю бесперспективность дальнейшего развития Интернета – запутанной и ненадежной информационной структуры, созданной в конце прошлого тысячелетия. Время все расставило на свои места и целиком подтвердило обоснованность этих прогнозов. Менталиберт встал на ноги, окреп и взялся разрастаться немыслимыми темпами. Первичные М-эфирные образования объединились, будто реки, слившиеся в огромный безбрежный океан.
Вместе с одной из таких «рек» я и угодил в этот новоиспеченный и неимоверно притягательный мир. Мир подлинной свободы и широких горизонтов… Как мне тогда казалось. К сожалению, я ошибался. Поэтому, когда прочие либерианцы начали заселять Менталиберт, Созерцатель уже был здесь, успев на тот момент не только приспособиться к новой среде, но и пережить очередной крах всех надежд на светлое будущее.
Еще до начала массового заселения Страны Хрустальных Грез я осознал, что не пройдет и года, как обетованная сказка со всеми ее чудесами превратится в искаженное отражение земной реальности. Точно так же, как в свое время Интернет превратился в грандиозную информационную помойку, став скопищем такого количества пороков и грязи, что после его посещения мне всегда хотелось вымыть руки.
Созерцатель способен видеть многое сокрытое от глаз простых либерианцев, но он не пророк. Однако это мое предсказание сбылось еще быстрее, чем я рассчитывал. Нет, Менталиберт не рухнул и не погряз в хаосе. Просто в отличие от тех игровых миров, в которых мне довелось обитать прежде – пусть фантастических и жестоких, но все равно по-своему привлекательных, – этот мир вынуждал меня жить отнюдь не по благородным законам. Слишком долго пробыл я в ипостаси Героя, Любимца Богов, чтобы безболезненно напялить на себя блеклую шкуру рядового обывателя. А иначе никак: все мои некогда могущественные покровители от меня отреклись, а без их протекции достичь прежнего геройского статуса было невозможно. Слишком велика конкуренция при столь отвратительных правилах местного судейства. Впервые за долгое время я вышел из игры без борьбы, поскольку не видел в ней ни малейшего смысла.
Так некогда знаменитый Герой переродился в Созерцателя – незаметного второстепенного персонажа на многолюдной сцене колоссального Менталиберта. Я ощущал себя на все свои семьдесят с лишним лет – ровно на столько, сколько и значилось бы сегодня в моем паспорте, имейся у меня таковой. И хоть внешне я по-прежнему выглядел на тридцать с хвостиком, а мое М-эфирное тело не старело, на душу это не распространялось. По человеческим меркам я прожил целую жизнь, по здешним специфическим критериям – так и вовсе несколько. Неудивительно, что Созерцатель устал и хотел обрести покой. Желательно вечный, но и от долговременного я бы тоже не отказался. Все что угодно, лишь бы держаться подальше от бессмысленной суеты, какую в основном и представляло собой существование в ментальном пространстве. Человек становится либерианцем затем, чтобы успеть на своем веку вкусить все доступные ему в Менталиберте наслаждения, поэтому и ведет себя здесь так, будто живет последний день.
Ища уединения, я чувствовал себя буддистским монахом, отправленным на пожизненную ссылку в сверкающий огнями Лас-Вегас. Однако мои настойчивые поиски в конце концов увенчались успехом. Мне удалось выкупить за бесценок у представителей какой-то мелкой религиозной конфессии их недвижимое имущество и отрешиться от мира в стенах небольшой церкви (Наивные конфессионеры! Они искренне хотели принести либерианцам Слово Божье! С тем же успехом святые отцы могли бы петь свои псалмы крокодилам!). Невероятно, но Созерцатель и впрямь отыскал в бушующем океане М-эфира свою маленькую Шамбалу!
Мне удалось неплохо обжиться и пустить корни прямо на гигантском оживленном Бульваре – центральной части Менталиберта; если рассматривать его в виде скелета, то Бульвар мог бы считаться его позвоночником – несущей конструкцией всей разветвленной М-эфирной структуры. Либерианцы редко обращали внимание на мою обитель, считая ее лишь частью местного антуража – какой же город без церкви? А если и стучали изредка в постоянно запертые ворота, то исключительно ради праздного любопытства. После чего безмерно удивлялись, выясняя, что, оказывается, храм великомученика Пантолеона – не декорация, а настоящая церковь, разве что заброшенная. И пусть с уходом отсюда христианских миссионеров этот дом больше не принадлежал Господу, я не стал радикально переделывать внутреннее убранство, оставив в церкви частицу ее старой атмосферы. В основном из-за того, что она надежно ограждала меня от бурлящих снаружи страстей.
Так продолжалось много лет, до тех пор, пока в Менталиберте не появились они – те, кто, подобно мне, был обречен на вечное заточение в М-эфире. Живые покойники, которых я мог по праву называть родственными душами, кабы не одно «но» – вся их компания добровольно избрала себе такую судьбу. И в отличие от меня они не намеревались отсиживаться в убежище. Пожалуй, это были самые неугомонные и парадоксальные самоубийцы в истории человечества; самоубийцы, которые так сильно любили жизнь, что не задумываясь расстались со своими телами в обмен на шанс обрести бессмертие. Это были Герои нашего времени, вот только всех последствий своей отчаянной авантюры они, увы, не предусмотрели…

Глава 1

Виктория Наварро, более известная в кругу друзей под прозвищем Кастаньета, раньше не бывала в Палермо и потому не могла сказать, насколько настоящая столица Сицилии отличается от ее М-эфирной модели. Последняя – та, на которую Викки взирала сейчас с горы Пеллегрино (такой же ненатуральной), – выглядела вполне детализированно и симпатично. Это выгодно подчеркивала и архитектура города, стилизованная под начало двадцатого века.
Из-за отсутствия современных высотных зданий все знаменитые достопримечательности Палермо лежали перед Кастаньетой как на ладони. Вон там, на одной из главных городских улиц, возвышается помпезный собор Успения Богоматери, а юго-восточнее – мрачная громада оперного театра Массимо, построенного якобы на месте старого кладбища и потому изобилующего привидениями. Ближе к морю, на площади Карачолло, раскинулся огромный рынок; как было известно Виктории со слов Демиурга – исправно функционирующий. Это означало, что при желании сеньорита Наварро могла бы направиться туда и прикупить там фруктов или каких-нибудь безделушек. А быть может, ей вздумается совершить прогулку к морю и полюбоваться видом палермской бухты Золотая Раковина с портового пирса – тоже неплохой маршрут для экскурсии.
Но черноволосую грациозную девушку-баска интересовала лишь одна здешняя достопримечательность: палаццо Деи Нормани – Королевский Норманнский дворец, находившийся в центре Палермо, на площади Независимости. Знаменитый исторический памятник, весь комплекс которого превосходно просматривался с вершины Пеллегрино, был воссоздан неизвестным Виктории креатором с не меньшей педантичностью, чем остальные здания ментального макета сицилийской столицы. Следовало догадываться, что убранство зала короля Рожера и Палатинской капеллы – главных архитектурных жемчужин дворца – способно восхитить столь же сильно, как в оригинале. Конечно, при условии, что боссы Южного Трезубца когда-нибудь позволят туристам посещать этот закрытый квадрат Менталиберта.
Викки и впрямь была первой туристкой, вероломно нарушившей границы частных владений трех крупных итало-американских семей – Барберино, Сальвини и де Карнерри. Три влиятельных преступных клана, объединившиеся три года назад после долгой кровопролитной междоусобицы в картель под названием Южный Трезубец, держали под контролем почти половину нелегального американского рынка и все транзитные каналы поставок наркотиков из Азии через Средиземноморье и океан в Штаты. Сегодня бизнес сицилийцев процветал как никогда, однако Америка и Европа продолжали с содроганием вспоминать, какой ценой был достигнут компромисс между этими амбициозными макаронниками.
Их надолго затянувшаяся вражда унесла столько жизней, сколько не сумели унести все предшествующие ей мафиозные конфронтации вместе взятые. Вспыхивающие на улицах Лос-Анджелеса, Нью-Йорка и Чикаго межклановые столкновения принимали характер чуть ли не локальных гражданских войн. Выгорали подчистую целые кварталы. Взрывы в ресторанах, на заводах и в банках стали обыденным делом. Число невинных жертв нескончаемой резни возрастало в арифметической прогрессии, а выпуски теленовостей порой напоминали фронтовые сводки. Фамилии Барберино, Сальвини и де Карнерри получили международную известность, к чему, естественно, никто из членов этих семей изначально не стремился.
И когда на исходе четвертого года конфликта количество убитых в кланах стало преобладать над количеством выживших, здравый смысл все-таки возобладал у глав трех семей и вынудил их начать переговоры о перемирии. Сделано это было как никогда своевременно. Главные конкуренты макаронников по теневому бизнесу из Восточной Европы и Латинской Америки уже начали потирать руки, предвкушая передел сицилийского пирога, чьи хозяева вот-вот должны были перебить друг друга и оставить на растерзание коварным соперникам практически весь свой рынок. Но враждующие семьи трезво оценили ситуацию и выставили в защиту своих едва не утраченных интересов грозный Южный Трезубец. Конкуренты тут же поджали хвосты и оставили притязания на собственность новообразованного картеля, а сицилийцы принялись зализывать раны и сплачиваться еще сильнее, идя на взаимные деловые уступки и устраивая миротворческие браки между детьми из разных кланов. Будоражившие Америку мафиозные страсти наконец-то улеглись, и на некогда жарком криминальном фронте воцарился пусть зыбкий, но мир…
Квадрат Палермо появился в Менталиберте уже после Тотальной Мясорубки – так с некоторых пор средства массовой информации именовали отгремевшую бойню сицилийских кланов. Барберино, Сальвини и де Карнерри создали совместными усилиями в знак нерушимой дружбы М-эфирный квадрат для проведения встреч в верхах и иных корпоративных мероприятий. Надо заметить, что задумка сицилийцев отнюдь не являлась оригинальной. Пользоваться ресурсами Менталиберта для подобных целей стало общепринятой практикой во всех без исключения деловых кругах, и легальных, и криминальных. Имея необходимое оборудование для подключения к М-эфиру, партнеры по бизнесу могли собираться вместе, находясь одновременно в разных концах планеты, и при этом сохранять полную конфиденциальность встречи. Если хозяева квадрата просили курирующего его креатора оградить их от посторонних, ни один либерианец не мог проникнуть на запретную территорию. Креатор фиксировал любое несанкционированное вторжение и извещал о нем своих нанимателей. Ну, а когда креатором выступал кто-то из доверенных лиц хозяев, секретность переговоров становилась еще более надежной.
Виктория Наварро была абсолютно уверена, что ее проникновение в принадлежащий Южному Трезубцу квадрат осталось незамеченным. Она занималась подобным беззаконием с тех самых пор, как вступила в «Дэс клаб», и еще ни разу не обнаружила себя при пересечении М-рубежа, коими креаторы блокировали границы своих ментальных творений. Правда, раньше Викки не доводилось врываться в «загон» к таким серьезным ребятам, как сицилийские мафиози, но было сомнительно, чтобы надзирающий за ними оператор М-эфира использовал какие-то уникальные методы защиты квадрата. Виктория могла поспорить с кем угодно, что готовые к внезапному появлению квадрокопов макаронники совершенно не ожидают визита такого непрошеного гостя, как она.
В этом и состояло ее преимущество. Кастаньета находилась под ментальным колпаком Демиурга, а с таким покровительством ей было под силу одурачить любого креатора, даже высокопрофессионального. Уверенные в надежности своих М-рубежей, члены Южного Трезубца могли принять Наварро всего лишь за статистку. То есть за либерианку, под личиной которой скрывался не живой человек, а одна из программ хомо-имитаторов. Их порождали генераторы случайных персонажей – вспомогательные инструменты каждого креатора, в чьих квадратах обитали не только одушевленные либерианцы, но и необходимая для разнообразия мира искусственная массовка.
Креатор итальянцев не должен был обнаружить присутствие Викки вообще ни под каким видом. Конечно, если только он собственнолично не принимает участие во встрече боссов картеля, что маловероятно. Вряд ли они позволят разгуливать по Палермо либерианцу, обязанному обеспечивать прикрытие для столь мнительного собрания. Нет, создатель этого квадрата находится сейчас на своем посту, вне Менталиберта, контролирует обстановку и молит Господа, чтобы мероприятие прошло без эксцессов. Бедолага! Сидит за пультом своего инструментария-сентенсора и не ведает, что уже вляпался в дерьмо по самую макушку. И поделом! Впредь будешь думать, к кому наниматься на службу. Если, конечно, сицилийцы подарят тебе это самое «впредь».
Наварро взяла висящий у нее на шее бинокль и внимательно осмотрела палаццо Деи Нормани и его окрестности. Нежелание боссов Южного Трезубца встречаться в пустынном городе вынудило креатора наводнить улочки Палермо жителями и допотопным автотранспортом – движущимися декорациями, хотя при желании с каждым из статистов можно было побеседовать на любую не слишком заумную тему. Давно ушли те времена, когда массовка Менталиберта состояла сплошь из одних неразговорчивых тугодумов. Сегодня программы – хомо-имитаторы способны вылепить из М-эфира какого угодно человека, почти не отличимого от настоящего. Единственное, чего так и не научились имитировать умные программы, – это живое выражение человеческих глаз. Поэтому каждый одушевленный либерианец был способен без труда отличить своих собратьев от бездушных статистов.
Викки заметила, что отирающиеся возле дворца угрюмые громилы были отнюдь не статистами, а М-дублями реальных телохранителей. Они постоянно всматривались в лица «декоративных» прохожих, разве что делали это без особой дотошности, скорее по привычке. Чего, спрашивается, бояться владельцам наглухо запечатанного квадрата? В отличие от настоящего, этот Палермо целиком и полностью принадлежал им. Сомнительно, что Южный Трезубец дерзнул бы когда-нибудь встретиться в настоящем палаццо Деи Нормани, хотя эти люди чувствовали себя и на реальной Сицилии полноправными хозяевами. А здесь мафиозные шишки могли себе позволить расположиться под крышей самой Палатинской капеллы, и никто не смел их в этом упрекнуть. В любом случае, заседание благородных донов Барберино, Сальвини и де Карнерри в стенах исторической святыни выглядело куда пристойнее, нежели развязные вечеринки, которые обожали устраивать в квадратах Версаль и Петергоф всяческие богатенькие ублюдки. Кастаньета твердо решила, что рано или поздно она заявится на одну из таких оргий с тем же багажом, какой лежал сейчас у нее в кейсе, и оторвется там по полной программе. Но это в будущем. А пока надо разобраться с сицилийским картелем…

– Терпеть не могу альтруистские акции! – заявила намедни Виктория Демиургу – организатору и бессменному председателю «Дэс клаба», где девушка состояла вот уже несколько лет. – Неужели русские или латиносы не захотели спонсировать твою авантюру? Мне казалось, они всегда рады шансу сунуть палку в колесо макаронникам.
– Ты что, отказываешься? – удивился толстяк Демиург. За годы своего руководства клубом он разработал и скоординировал больше сотни аналогичных операций, но личного участия не принял ни в одной из них. И дело было вовсе не в неуклюжей комплекции председателя, зачем-то создавшего свое М-эфирное тело точной копией того, которое мировой банк органов уже наверняка распродал донорам по «запчастям». Демиург являлся, если можно так выразиться, альфой и омегой всех мероприятий «Дэс клаба». Без участия этого уникального либерианца они бы попросту не начались и не завершились как полагается. Поэтому никто из товарищей не смел обвинить председателя в том, что он никогда не рвется в горнило боя. Клуб вел в Менталиберте бои по своим правилам и никогда не жертвовал стратегическими фигурами.
– Я что, похожа на дуру – пропускать такую прогулку? – фыркнула Кастаньета. – Мне без разницы, задарма работать или через счетчик. Даже не вздумай перебрасывать жребий – если я в игре, значит, это железно! Просто хочу понять, чем на сей раз вызвано твое бескорыстие. Ведь дело наверняка на несколько тысяч кликов  тянет.
– Никто нам с тобой его не прокликает  , – огорченно вздохнул Демиург. – Я предлагал – все отказались. Русские заявили, что не видят смысла платить за мелкое хулиганство в отношении итальяшек. Трахнутые латиносы меня и вовсе обсмеяли: мол, нашел, чем досадить Макаронной Вилке! Вот если бы мы такое в реальности провернули, тогда – да, а так… Поэтому будем считать налет на квадрат Палермо широкомасштабной рекламной кампанией с прицелом на будущее. Поглядим, как отреагируют сицилийцы на нашу трахнутую шутку. Авось посмеются да захотят нас нанять, чтобы мы подобным образом над их конкурентами поглумились.
– У сицилийцев, как и у нас – басков, – нет чувства юмора, – помотала головой девушка. – Не думаю, что они станут тратить время на войну с каким-то там «клубом мертвых шутников» – скорее накажут за разгильдяйство кого-нибудь из своих, – но дружить с нами после такой выходки картель точно не станет.
– Да и хрен с ним, – махнул рукой толстяк-председатель. – Тоже мне, велика потеря! Я собрал вас вместе не для того, чтобы трахнутой политикой заниматься. «Дэс клаб» чихал на политику! В конце концов, мы никогда не занимались тем, что шло вразрез с нашими принципами. Даже за большие деньги, какие мне иногда предлагают за всякую ерунду, вроде шпионажа или саботажа. Будто не знают, что для копания в грязном белье вокруг полным-полно детективных агентств. А мы воевали и будем воевать с открытым забралом – это в Менталиберте должен усвоить каждый мудак. Видела последнюю статистическую сводку популярности? Не ту, что администраторы на Бульваре выставляют, а другую – от Независимых Архивариусов? Согласно их опросу, сегодня мы находимся на пятом месте в рейтинге «самые долбанутые экстремалы М-эфира»! Как тебе, а? Да мы аж на три пункта обставляем самого Джонни Слэша – этого трахнутого серфингиста, который раскатывает на километровых цунами в квадрате Армагеддон и о котором теперь не знают только грудные младенцы! «Дэс клаб» – это сила, Кастаньета! Да, черт тебя дери, мы такие!
– По-моему, ты просто чокнулся на своих рейтингах и сводках, – хмыкнула Наварро. Она терпеть не могла, когда Демиург впадал в эйфорию от собственной крутизны. Но, положа руку на сердце, готова была признать, что председатель имеет право гордиться и собой, и деяниями своих горячо любимых соратников. – Смотри, а не то лопнешь от гордости, и макаронники никогда не узнают, какой ты великий экстремал. Ладно, давай мне вводные на Южный Трезубец. Пойду, пощекочу пятки этой «святой троице»…

Кастаньета не привыкла спрашивать, где Демиург раскапывает для своих авантюр настолько конфиденциальные сведения. Определенно, у председателя имелись хорошие связи в административных кругах Менталиберта. А иначе кто бы еще предоставил толстяку засекреченные координаты квадрата Палермо? Разумеется, Демиург мог вычислить их и случайным методом, как уже не однажды делал это при поиске маршрутов для других прогулок. Только на сей раз случайность однозначно исключалась. Да и выведать точную дату встречи картельной верхушки председатель «Дэс клаба» сумел бы лишь у приближенного к ней человека. Боссы Южного Трезубца собирались у себя в квадрате от силы раз в квартал, а то и реже, и вряд ли обнародовали насчет этого публичный пресс-релиз.
– Работаем по моему любимому сценарию: «La brusca  chica» , – проинформировал Демиург Викторию перед тем, как отослать ее в нужный квадрат, и потер ладони в предвкушении веселья. – Тебе, малышка, не впервой, поэтому обойдешься без советов папочки. Разве что попрошу тебя энергичнее вилять задницей и почаще принимать сексуальные позы. Не забывай: твои подвиги будут документироваться для истории, и разрази меня гром, если после такого видеоклипа «Дэс клаб» не прорвется в трахнутых рейтингах Архивариусов на вторую позицию!..
– Чокнутый! – повторила Викки уже давно всем известный диагноз председателя, однако приняла его рекомендацию к сведению. Кастаньете предстояло сыграть главную роль в коротком, но ураганном боевике, который, будучи записанным на мнемоампулы – кто бы сомневался! – стараниями Демиурга обойдет весь Менталиберт. Поэтому сеньорите Наварро требовалось выложиться как следует, ведь у нее не будет времени ни на репетиции, ни на повторные дубли.
Она никогда не стремилась завоевать своими подвигами лавры суперзвезды и вообще не любила попадать в центр всеобщего внимания. Но сегодня – чего греха таить – было бы крайне обидно ударить в грязь лицом, поскольку когда еще Виктории выпадет жребий на такую головокружительную прогулку. Подобные громкие авантюры «Дэс клаб» проворачивает не каждый день. Многим из друзей Кастаньеты хотелось бы очутиться сейчас на ее месте, чтобы потом без ложной скромности бить себя в грудь и кричать: «Да, ублюдки, я сделал это! Я, а не вы, жалкие неудачники!»
«Проклятье, и впрямь выгляжу как стриптизерша на подиуме!» – недовольно подумала Викки. Она шагала… а точнее, дефилировала, покачивая бедрами, вверх по лестнице, что вела к главным воротам палаццо Деи Нормани. Сообразно сценарию, «крутая девчонка» приоделась в вызывающе красный деловой брючный костюм, подчеркивающий ее грациозную фигуру, но совершенно не стесняющий движений. Длинные, черные как смоль волосы Кастаньеты были собраны на затылке в толстый «конский хвост». В руке Наварро несла объемный пластиковый кейс – ни дать ни взять, адвокатша, что спешит на судебный процесс, загодя придав себе агрессивный настрой. Для пущего эффекта девушке не хватало лишь строгих черных очков. Но, во-первых, она никогда их не носила, а во-вторых, будущей суперзвезде не стоило скрывать от поклонников свое фотогеничное личико, дабы потом какая-нибудь похожая на Викторию самозванка не присвоила себе ее славу, добытую в кровопролитном бою.
А заваруха ожидалась знатная – для этого не требовалось даже заглядывать в сценарий. В реальности налет Кастаньеты на телохранителей боссов Южного Трезубца завершился бы, наверное, и не начавшись. Да и в Менталиберте ей вряд ли посчастливилось бы без поддержки Демиурга миновать даже первый пост охраны, выставленный в главных воротах дворца. Но тем и была прекрасна жизнь в М-эфире, что чудеса здесь не считались чем-то из ряда вон выходящим. Всяк желающий мог заполучить себе в покровители кого-нибудь из тысяч местных божков-креаторов и попросить того явить любое из доступных ему чудес. Имелась бы только на это нужная санкция.
Демиург был не обычным божком, а единственным в своем роде; по крайней мере, об иных подобных ему либерианцах Викки не слыхала. В бытность свою полноценным человеком – то есть обладая вне Менталиберта нормальным человеческим телом, – бессменный председатель «Дэс клаба» послужил креатором не в одной компании по обслуживанию М-эфирного пространства. И весьма талантливым креатором – таким, какие встречались, пожалуй, один на сотню. До того как поменять свое дряхлеющее тело на вечно молодую ментальную оболочку и окончательно переселиться в Менталиберт, толстяк успел поучаствовать в сотворении множества миров. Причем куда более масштабных и сложных, нежели примитивный, по сути, квадрат Палермо.
Обязанности, которые выполнял на своих прежних постах Демиург, заключались в следующем. Ему надлежало следить за порядком в гейм-квадратах, где игроки стремились к достижению максимальных физических либо магических показателей, и планомерно повышать их по ходу игровой кампании. Со времени той скучной, по словам Демиурга, главы его жизни миновал не один год, а сам навсегда покинувший реальность толстяк уже в принципе не мог исполнять обязанности креатора. Однако длительная работа с М-эфиром одарила председателя чем-то вроде профессионального заболевания, этакого остаточного синдрома, и теперь Демиург умел выборочно воздействовать на либерианцев так, словно те были его прежними подопечными – игроками гейм-квадратов. Само собой, что под это воздействие, осуществляемое не через сентенсор, а напрямую, попадали не абы кто, а исключительно члены «Дэс клаба».
Применение Демиургом на практике вскрывшихся у него «посмертных» талантов являлось абсолютно незаконным. Креаторам строго запрещалось проводить такие эксперименты на либерианцах вне игровых арен. И даже если бы кто-то из «божков» вознамерился нарушить это правило, он чисто технически не сумел бы вылепить из своего подопытного живую машину смерти. Для борьбы с подобным беспределом существовала масса ограничений, но ни одно из них не действовало на коварного Демиурга. Он мог безнаказанно пересекать М-рубежи и пускаться во все тяжкие до тех пор, пока квадрокопы не начинали кусать его за пятки. А потом исчезал вместе с одноклубниками, оставляя после себя лишь громкую славу о своих подвигах, расходившуюся по Менталиберту в качестве слухов и видеороликов.
За довольно короткий срок «Дэс клаб» превратился в карающий бич, что внезапно то тут, то там обрушивался на различные бизнес– и гейм-квадраты. Дерзкие акции экстремалов не блистали разнообразием и обычно представляли собой вооруженные налеты на закрытые территории вроде Палермо, перестрелки со статистами-охранниками (если таковые имелись) и срыв всевозможных корпоративных мероприятий, праздников, светских раутов и игровых кампаний. При непременном условии: налетчик всегда должен драться в одиночку. По мнению Демиурга, этот кураж ставил членов его клуба на голову выше обычных М-эфирных хулиганов, да к тому же выглядел чертовски стильно и придавал деяниям «Дэс клаба» ярко выраженный индивидуальный почерк.
Впрочем, за этими красивыми принципами скрывалась и вполне прозаическая причина такого поведения налетчиков. Экстраординарные способности председателя являлись отнюдь не безграничными. Демиургу было куда проще наделить немереной боевой мощью одного героя и потом контролировать каждый его шаг в неистовом шоу «Один в поле воин», нежели распределить свою энергию на группу штурмовиков и пытаться уследить за ними в суматохе боя.
Игра – вот чем в действительности занимались Демиург, Кастаньета и их одноклубники. В мире, где обитатели не умирали, а возвращались в родную реальность или же вновь воскресали на Бульваре, все, в том числе и человеческая жизнь, измерялось по особой шкале ценностей. Здесь жизнь была обыкновенной игрушкой, которой следовало забавляться, а не трястись над ней в страхе от того, что однажды она вдруг разобьется и исчезнет. Не ради ли бесконечной игры обозленная на всех и вся Викки заточила себя в Менталиберте? Не сделай она этого, сегодня точно сидела бы в тюрьме, подобно множеству ее соотечественников-басков – людей, не понаслышке знающих о несправедливости мира и готовых отстаивать свои интересы с оружием в руках.
Возможно, в глазах сородичей Виктории ее поступок выглядел малодушным, но она предпочла выпускать ярость, что кипела у гордячки в крови, воюя с ненавистным миром в такой его форме. Кровь либерианцев не пачкала рук, а предсмертные проклятия жертв хоть и звучали искренне, но были опять же только атрибутом этой игры. Кастаньета считала, что лучше мстить за собственные обиды так, чем взрывать бомбы в мадридском метро, где судья-Смерть косила всех без разбора. В том числе тех, кто уж точно не был виноват в обидах Наварро: стариков, женщин и детей…
Какой креаторской «магией» пользовался Демиург, Викки не ведала. Но ощущала она себя под ментальным колпаком председателя прямо-таки древнегреческой богиней побед Афиной Палладой. Сейчас Кастаньету совершенно не волновало, кто стоит у нее на пути: привычные статисты-охранники или настоящие головорезы Южного Трезубца. Несомненно, последние в М-эфирном мире являлись не менее опасными, чем в реальном, но вряд ли им приходилось когда-либо иметь дело с такой стремительной и разъяренной стервой.
«Повезло макаронникам, что я вытянула этот жребий не в свои критические дни, – злорадно подумала Наварро, приближаясь ко входу в палаццо Деи Нормани. В своем настоящем облике она не могла зачать и родить ребенка – разве только при посредстве какой-нибудь дорогущей медицинской программы. Однако хвала высоким технологиям: все биоритмы и инстинкты девушки сохранились в неизменном виде. – Иначе я не только эту банду, но и весь дворец в пыль уничтожила бы».
– Сhe figa  ?! – нервно всплеснув руками, выкрикнул Кастаньете оскорбление долговязый парень. Завидев поднимающуюся по лестнице незнакомку, он тут же зашагал ей навстречу, в то время как два его приятеля остались на площадке возле ворот. Викки понятия не имела, как принято сегодня одеваться в гангстерской среде, но в отличие от гостьи эта троица была одета под стать отраженной здесь эпохе, в старомодные костюмы-тройки и широкие кепи. – Эй, bambina  , откуда ты такая взялась? Тебя здесь ждут? Если нет – vaiacagare  !
И указал Наварро в противоположном направлении.
У охранников под пиджаками виднелось оружие, но вынимать его громилы не торопились. Стоявшие наверху макаронники пожирали Викторию недвусмысленными взглядами и щерились. Завязка для боевика с Кастаньетой в главной роли выходила каноническая. Сама кинозвезда пока никак не отреагировала на грубость сицилийца и продолжала наступать прямо на него. Слегка опешивший от такого напора верзила сбавил шаг и изобразил недоуменную мину.
– Прочь с дороги, maricones de mierdas  ! Мне нужны Франко Барберино, Дарио Сальвини и Массимо де Карнерри! – грозным голосом провозгласила Викки, чувствуя небывалый приток адреналина – теперь уже своего, кровного, а не навязанного Демиургом возбудителя.
Руки каждого из головорезов как по команде метнулась за пазуху. Даже если охранники понимали по-испански, вряд ли это была реакция на то, что нахальная девица обозвала их сраными педиками. Яснее ясного, что мордовороты всполошились из-за упомянутых всуе имен своих боссов; имен, которые ни один смертный не имел права произносить в таком дерзком тоне.
В ответ на выпад противников Виктория нажала кнопку на ручке кейса, после чего тот разлетелся на половинки, а в руке у Наварро остался компактный скорострельный пистолет-пулемет «Агила», рукоятка которого служила одновременно и ручкой чемоданчика.
– Figlia di putana  ! – только и успел выкрикнуть долговязый перед тем, как короткая, выпущенная практически в упор очередь начисто снесла ему голову.
Пользуясь выигранной форой, Кастаньета, почти не целясь, прикончила едва успевших выхватить оружие охранников. А затем рывком расстегнула полы жакета, под которым находился широкий разгрузочный пояс с запасными магазинами, и, перепрыгивая через три ступеньки, кинулась к распахнутым воротам палаццо Деи Нормани.
Викки задержалась перед ними лишь на мгновение: ей приглянулся выроненный одним из головорезов пистолет-пулемет – специальная модель «Вальтера» с идентичным «Агиле» универсальным магазином повышенной емкости и насадкой – ускорителем пуль. В реальности это оружие существовало пока только в виде прототипа, но в Менталиберте оно уже было в ходу – весьма распространенный рекламный ход многих производителей вооружения и прочей техники. Облегченный «Агила» хоть и был оснащен подствольной мини-ракетницей, но позволял управляться с ним одной рукой. Поэтому, заполучив трофей, Викки без труда форсировала свою огневую мощь, получив возможность стрелять с обеих рук одновременно.
Что и продемонстрировала спустя несколько секунд, ворвавшись во дворец неудержимой амазонкой и паля во все, что преграждало ей путь…
Виктория была убеждена, что, едва до боссов Трезубца долетят выстрелы и взрывы, те попытаются слинять из опасного квадрата на Бульвар или попросту отключатся от М-эфира. Этому был обязан воспрепятствовать Демиург, но девушка все равно решила не искушать судьбу и со всех ног припустила прямиком к Палатинской капелле. Благо схема дворца отпечаталась в памяти Викки столь же отчетливо, как координаты ее загрузочного досье. Посредством этих мнемофайлов креаторы института Эберта периодически возрождали либерианку в Менталиберте после ее ментальной гибели. А такое с вечно ищущими неприятностей членами «Дэс клуба» происходило частенько. На сегодняшний день в досье Кастаньеты стояла отметка «дубль четвертого поколения». У некоторых ее одноклубников версия дубля была выше, у некоторых ниже, но «девственной» единицей в клубе был клеймен только Демиург. Он без зазрения совести отправлял под пули товарищей, а сам еще ни разу не пережил процедуру повторного воскрешения. А ведь мог, мерзавец, из дружеской солидарности хотя бы однажды пустить себе пулю в лоб, чтобы испытать всю прелесть перезагрузки своего М-дубля!
Помимо головорезов картеля, во дворце было также полно слуг и официантов. Глупые статисты при звуках канонады начали метаться из угла в угол и падать на пол, старательно отыгрывая роли напуганных перестрелкой невинных свидетелей. Все они были наряжены в белую униформу и сразу бросались в глаза. Так что Наварро имела возможность сортировать цели на явно опасные и потенциально опасные (любой из здешних статистов мог внезапно воспылать героизмом и встать на защиту хозяев своего квадрата) и не тратить понапрасну патроны.
Кастаньета промчалась до входа в Палатинскую капеллу едва уловимой глазу красной молнией, а впереди нее несся куда более стремительный и неотвратимый шквал пуль. Свинцовая волна смела с дороги еще полдюжины противников. Фактор внезапности и бурлящая в жилах девушки энергия позволили ей застать врага врасплох. Но, правда, ненадолго. Бойцы картеля были не чета дешевым статистам-охранникам, услугами которых пользовались владельцы иных квадратов, и быстро сориентировались в изменившийся обстановке. За балюстрадой и колоннами, огораживающими пространство у входа в капеллу, Викки уже поджидал плотный кордон из телохранителей, готовых дать решительный отпор любому, даже многократно превосходящему их по силам противнику.
«Все ясно, – смекнула Виктория, притаившись за колонной и впервые за время атаки перезарядив оружие. – Ублюдки прикрывают боссов, пока те безболезненно эвакуируются из Палермо. Вот удивятся-то итальяшки, когда узнают, что все М-рубежи квадрата заблокированы!»
Демиург превосходно справлялся с этой задачей, иначе клуб сроду не заслужил бы свою одиозную репутацию, поскольку его жертвы неминуемо разбегались бы от карателей по Менталиберту. Чтобы войти или, наоборот, покинуть М-эфир, пользователю требовалось активировать индивидуальный алгоритм входа-выхода. Этот тонкий процесс всегда занимал некоторое время, и во избежание технических накладок либерианцам предписывалось действовать четко по инструкциям. Аварийное отключение от ментального пространства было чревато для пользователя нервным шоком, а насколько он окажется серьезным, зависело от психики конкретного человека. Вряд ли шишкам картеля хотелось заполучить на память об этой встрече малоприятный «сувенир» в виде нервного тика или кратковременного расстройства зрения.
Как и раньше, Демиург возвел вокруг атакуемого квадрата заслон ментальных помех, сбивающий жертвам алгоритм выхода и обрекающий их на заклание в угоду пресловутому рейтингу популярности, на который буквально молился председатель «Дэс клаба». Викки с усмешкой представила изумление Массимо, Франко и Дарио, которые пытались вырваться из квадрата и с ужасом осознавали, что все без толку. Надо полагать, режиссер снимающегося сейчас видеоролика зафиксирует на мнемоноситель ненаигранное смятение боссов Трезубца и непременно вставит эти эффектные кадры в будущий фильм.
Что ж, Кастаньета, проклятая brusca chica  , настала пора переходить к кульминации этого исторического представления…

Наварро мельком выглянула из-за колонны и оценила обстановку. Очевидно, стерегущие капеллу телохранители решили, что на дворец напала как минимум команда неизвестных убийц. И теперь преградившая Виктории путь компания напряженно присматривалась к каждой тени, стараясь вычислить затаившегося в колоннаде врага. Если это незримое противостояние затянется, сицилийцы наверняка попытаются эвакуировать боссов в безопасный район Палермо, как только те известят охрану, что им не удается отключиться от М-эфира. Кастаньете нужно было воспользоваться кратковременным замешательством врага и прорваться к его ключевым фигурам до того, как их выведут из дворца через запасную дверь и укроют в неприступном месте.
Ракета, заряженная девушкой в подствольную ракетницу «Агилы», состояла из шести разделяющихся снарядов-кассет, которые в свою очередь разрывались при подлете к целям на тысячи молниеносных игл. Похожая с виду на карманный флакончик дезодоранта, мини-ракета тем не менее обладала огромным радиусом поражения. При разрыве игольчатой кассеты рядом с человеком мгновенный летальный исход был для него неизбежен. Включив на таймере разделителя трехсекундную задержку, Викки высунула оружие из укрытия и, не целясь, выпустила ракету в стену за головорезами. Ракетный наконечник-гарпун вонзился в камень, надежно приклепав снаряд над головами врагов. И не успели они определить, чем пальнул в них противник, как до Кастаньеты долетел сначала хлопок сработавшего разделителя, а сразу за ним – синхронные разрывы разлетевшихся во все стороны кассет.
Судя по звуку разбросанных игл, что осыпали стены, колонны, балюстраду и засевших там телохранителей, перед входом в базилику пронеслась молниеносная песчаная буря. Виктория вздрогнула: одна шальная игла, обогнувшая рикошетом колонну, впилась на излете злоумышленнице в щеку, а еще несколько увязли в волосах и зацепились за одежду. Но это была никчемная неприятность в сравнении с той, что постигла бойцов картеля. Вооруженная компания сицилийцев оказалась не готова к выходке Викки и угодила в накрывший их стальной буран. Кто-то погиб мгновенно, кто-то выжил, но получил множественные повреждения, а кто-то отделался легкими ранениями, но, так или иначе, полностью боеспособных противников на вражеской линии обороны не осталось. Вырвав из щеки чуть было не выбившую ей глаз иголку, Наварро выскочила из-за колонны и бросилась закреплять отвоеванное преимущество.
Первыми от свинца Кастаньеты полегли те охранники, что еще стояли на ногах и держали оружие наготове. Воительница прошлась по иссеченной иглами и заваленной телами площадке, подобно газонокосилке, придавая полю боя однообразно мертвый облик. Благодаря усиленному Демиургом, нечеловечески быстрому проворству, Викки завершила расправу еще до того, как первый из подстреленных ей громил упал наземь. «Агила» и «Вальтер» в руках Наварро били короткими очередями и ни разу не промазали мимо цели.
Добив тех, кто подавал признаки жизни, девушка в очередной раз сменила магазины и навострила уши, пытаясь определить, не доносится ли откуда-нибудь топот приближающегося вражеского подкрепления. Но ничего, кроме криков слуг и треска испещренной иглами обваливающейся штукатурки, Викки не расслышала. Однако это не означало, что все телохранители донов были повержены. Не исключено, что кто-нибудь из уцелевших итальяшек подкрадывается сейчас к капелле, намереваясь контратаковать дерзкую киллершу из-за угла.
Где-то внутри часовни раздался грохот перевернутого стола, сопровождаемый звоном битой посуды и падающего на гранитный пол столового серебра. Виктория хмыкнула: экстравагантная блажь нашла на боссов Южного Трезубца – устроить банкет во всемирно известной базилике. Хотя, говоря начистоту, грех, который намеревалась там же учинить Наварро, выглядел куда более тяжким.
Викки прошмыгнула в полумрак капеллы и спряталась за ближайшую колонну. И правильно сделала, что не стала врываться внутрь очертя голову. Едва Кастаньета исчезла из дверного проема, как в него и по косяку ударил град пуль. Огонь вели как минимум двое стрелков с автоматическим оружием, расположившихся в центральной части помещения. Сомнительно, что это отстреливались боссы или их помощники-консиглиери. С такой многочисленной охраной, выставленной даже в закрытом квадрате, шишкам Трезубца не было нужды таскать при себе оружие. Наверняка в часовне еще оставались телохранители, обязанные надзирать непосредственно за верхушкой картеля.
Кастаньета не стала в ответ палить наугад, вместо этого она замерла и прислушалась.
– Кажется, это девка, – произнес слегка растерянный, но спокойный голос. Акустика в капелле была отличная, и Викки прекрасно расслышала высказанное в другом углу зала замечание.
– Одна? – спросил у говорившего кто-то, уже не такой хладнокровный.
– Думаю, да. Принесла нам сообщение, – ответил тот, кто засек злоумышленницу, и грязно выругался сквозь зубы: – Incazzata stronza  !
– Как она сюда попала? – поинтересовался у говорившего еще один голос, явно старческий. – И почему не работает связь?
– Наверное, эта потаскуха блокировала наши алгоритмы выхода, – догадался «невозмутимый», после чего окликнул скрывающуюся в колоннаде Наварро: – Эй, чертовка, ты меня слышишь? Кто тебя прислал? Если тебе есть что нам передать, говори сейчас и проваливай, потому что когда я тебя поймаю, ты уже ничего нам не расскажешь. Будешь только визжать и умолять меня не портить твою смазливую мордашку. Тебе понятно?
Кастаньета исполнилась решимости и выглянула из-за укрытия, чтобы провести более тщательную рекогносцировку. Два ряда проходящих через зал колонн были соединены между собой стрельчатыми, упирающимися в сводчатый потолок арками, а где-то у противоположной от входа стены должен был располагаться алтарь. Но ни его, ни иных религиозных атрибутов в базилике не наблюдалось (хоть в этом сицилийцы проявили благопристойность и уважение к оккупированной святыне). Лишь покрытые богатой византийской росписью и ликами святых потолки и стены указывали на то, что Викки очутилась в часовне, а не в обеденном зале, как можно было подумать, взглянув на опрокинутый и превращенный в баррикаду массивный стол в центре капеллы.
Отвечать на вопросы бравирующего макаронника Виктория не стала, поскольку никаких специальных посланий Южному Трезубцу она не приготовила. Единственное ее послание боссам картеля состояло всего из трех коротких пунктов. Для их озвучивания следовало лишь прицелиться в каждого из главарей и нажать на спусковой крючок. А затем, когда у Франко Барберино, Дарио Сальвини и Массимо де Карнерри не останется к Кастаньете никаких вопросов, она может с чистой совестью возвращаться на Бульвар, чтобы в компании одноклубников отправиться в их излюбленный бар «Старый маразматик» и отметить успешное окончание очередной прогулки.
Справа у стены, за колоннами, раздались звяканье и короткое ругательство – очевидно, кто-то споткнулся о рассыпанные по полу столовые приборы. Кастаньету эти негромкие звуки взбудоражили столь же сильно, как и выстрелы. Сицилийцы вовсе не собирались забиваться в угол и ждать, когда «немезида» соизволит предстать пред их очи. Пока кто-то из боссов отвлекал Наварро, их подручные взялись по-тихому обходить ее с флангов. И действительно, могли бы застать Викки врасплох, если бы внимательнее смотрели под ноги.
Выскочи девушка в центральный проход, она неминуемо напоролась бы на плотный кинжальный огонь, поэтому наилучшим для нее вариантом являлся незамедлительный удар с фланга. Обнаруживший себя враг отринул конспирацию и больше не крался, а бежал к цели, все еще надеясь опередить Кастаньету. Она же решила поступить иррационально: проигнорировала очевидную атаку и метнулась к той стене, вдоль которой, по всем признакам, должен был двигаться второй вражеский стрелок.
Предчувствия Викки не обманули: именно там он и находился. Когда Наварро нарисовалась перед сицилийцем, его автомат был нацелен на дверь и загрохотал мгновением позже грянувших в унисон пистолетов-пулеметов либерианки (современное оружие было, пожалуй, единственным отступлением хозяев квадрата от концепции любимой ими ретро-эпохи). Викки спустила курки еще до того, как нарисовалась из-за укрытия, и в момент, когда она стала представлять собой отличную мишень, шквал свинца уже сбил врага с ног. Выпущенная им очередь ушла в потолок, дырявя пусть не настоящую, но все равно изысканную роспись часовни.
Аналогичное варварство учинили и те выстрелы, что раздались мгновением позже за спиной у Кастаньеты. Несколько колонн разделяло Викки и атакующего ее теперь уже с тыла второго макаронника. Он явно смекнул, что его товарищ вышел из игры, и стрелял вслепую, собираясь припугнуть мерзавку и выгнать ее на открытое пространство. Пули защелкали по стене и колоннам в полуметре от Виктории, но она не поддалась на провокацию и осталась на месте. Она знала, в какую сторону двигается неуклюжий, громко топающий сицилиец, и готовилась опередить его на выстреле, как только он высунет нос.
Однако противник предугадал хитрость Наварро и, не обнаружив цели, поостерегся выскакивать под пули. Викки прикинула, что враг притаился за той самой колонной, где только что отсиживалась она, и теперь суматошно вычисляет, куда направилась коварная бестия. Кастаньета так и оставалась вне поля зрения тех, кто засел за баррикадой, иначе боссы не молчали бы, а сразу выдали телохранителю местонахождение убийцы.
– А ну-ка, мальчик, проверим твою реакцию, – процедила под нос Наварро, после чего размахнулась и швырнула почти разряженный трофейный «Вальтер» через центральный проход в противоположную стену базилики, а сама, пригнувшись, побежала на цыпочках в обратную сторону.
В возникшем на поле брани наэлектризованном затишье звук упавшего на гранитным плиты пистолета-пулемета произвел вполне ожидаемый эффект. Подкарауливающий Викки сицилиец решил, что его обходят сзади, и, выскочив между колонн, выпустил навскидку в направлении подозрительного шума длинную очередь.
Кастаньета и впрямь совершила обходной маневр, только уже бесшумный и по более короткому пути. Клюнувший на ее уловку враг спохватился, да поздно. Пули Виктории настигли его, когда он, не прекращая огонь, начал разворачиваться в ее сторону. Лишившийся головы громила прочертил по инерции свинцовой струей окрест себя круг, но при заходе на второй ноги агонизирующего стрелка подкосились, и он рухнул на пол, застыв в неестественной скрюченной позе.
Викки едва успела юркнуть обратно за колонну, чуть было не нарвавшись на шальную очередь. Отбитые пулями каменные осколки брызнули девушке в лицо, и без того заляпанное кровью из проткнутой иглой щеки, и оставили на нем кровоточащие оспины. «Проклятье, – чертыхнулась Кастаньета. – Придется после прогулки вместо похода с приятелями в бар идти к косметологу и очищать свою смазливую мордашку от шрамов. Причем за свой счет. Уж коли вызвалась добровольно участвовать в этой альтруистской акции, значит, никаких финансовых компенсаций от Демиурга и подавно не дождешься. Сама испачкалась, сама и отмывайся – вот так он, поганец, и скажет!»
Обозленная не столько на сицилийцев, сколько на свою неаккуратность, Викки вновь перезарядила «Агилу» – хотелось надеяться, что в последний раз, – и, не таясь, направилась к вражеской баррикаде прямиком по центральному проходу. Глаза Кастаньеты метали молнии, а ноздри трепетали в предвкушении кульминационного момента, пожалуй, самого яркого триумфа в ее жизни, как прошлой, так и настоящей. Девушка вскинула оружие, готовясь покарать любого, кто высунется из-за укрытия неважно с какими намерениями, агрессивными или примирительными. Она и прежде не была настроена на переговоры, а теперь и подавно.
– Ну давай, стреляй, incoglionita сagna  ! – с вызовом прокричал Виктории смазливый моложавый тип с тонкими пижонскими усиками. Он без страха поднялся на ноги и выпятил грудь, давая понять, что ничуть не боится идущую на него убийцу. – Дешевая потаскуха, дочь такой же потаскухи! Клянусь, что как только узнаю твое имя…
И, взмахнув руками, отлетел назад, щедро нашпигованный свинцом.
«Массимо де Карнерри», – узнала Виктория отчаянного макаронника. Из-за спешки она не успела раскопать перед прогулкой М-фото своих нынешних жертв. Вполне возможно, что таких снимков вообще не было в информатории Менталиберта. Мафиозные боссы и их подручные испокон веков славились своей параноидальной скрытностью и позировали перед фотокамерами, лишь попадая на судебные процессы. Информатор Демиурга снабдил его лишь перечнем характерных примет каждой картельной шишки. Внешность их разнилась достаточно сильно, и Наварро можно было не глядеть на остальных донов, чтобы определить, кого именно она прикончила.
Вслед за де Карнерри из-за баррикады неторопливо поднялись еще трое сицилийцев: два худощавых, неприметной наружности типа помогли встать на ноги полному обрюзгшему старику, в коем Кастаньета без труда опознала самого пожилого босса картеля – Франко Барберино. Как звали его помощников, Викки понятия не имела, но желчного, болезненного коротышки Дарио Сальвини среди них точно не было. Разве только он предпочитал находиться в Менталиберте под другой личиной, но это маловероятно. Все участники трехсторонних переговоров наверняка соблюдали единый протокол встречи, и если Массимо и Франко присутствовали здесь в своем оригинальном обличье, значит, М-дубля Дарио это правило тоже касалось.
Франко не стал осыпать Кастаньету проклятиями, просто отпихнул от себя навязчивых помощников и с молчаливым презрением уставился в глаза своему палачу. Впрочем, Викки и не надеялась, что кто-то из сицилийцев будет молить ее о пощаде. И не потому, что все они умирали понарошку и знали, что, получив пулю в лоб, непременно воскреснут. Даже угоди боссы картеля в подобную передрягу в реальности, вряд ли они вели бы себя иначе. В годы Тотальной Мясорубки один лишь де Карнерри пережил на себя три покушения и несколько месяцев провел в коме. Эти люди не только погубили сотни человеческих душ, но и сами не однажды смотрели в глаза смерти, так что запугать их приставленным ко лбу пистолетом было невозможно ни в реальности, ни тем паче здесь. За пределами Менталиберта, на родине Виктории, жило немало таких же стойких людей, чьи идеалы пусть и разнились с идеалами этих сицилийцев, но полное презрение к смерти делало и тех, и других очень похожими.
Хладнокровно выдержав пронизывающий до костей, лютый взгляд Барберино, Наварро недрогнувшей рукой методично расстреляла сначала Франко, а затем его подручных.
– Сальвини! – крикнула Кастаньета, когда в стенах капеллы улеглось гулкое эхо выстрелов. – Где ты, Дарио?! Решил сыграть со мной в прятки?! А ну выходи и умри, как мужчина! Эй!..
Третий главарь картеля вовсе не прятался и отыскался довольно быстро. Он находился здесь же, за баррикадой. Сальвини сидел, прислонившись к колонне, и выглядел весьма странно. Шестидесятидвухлетний дон – средний по возрасту между пятидесятилетним Массимо и престарелым Франко, дата рождения коего, говорят, была известна лишь ему самому, – больше напоминал уснувшего в подворотне невменяемого пьянчугу, нежели готовую предстать перед карателем жертву. Голова Дарио упала на грудь, левая рука безвольно повисла вдоль тела, а правая крепко уцепилась за ворот рубахи, пуговицы на котором, как заметила Викки, были вырваны с мясом.
– Вот клоун! – презрительно хохотнула Наварро, ткнув Сальвини в висок стволом автомата. – Решил прикинуться дохлым, да? Думаешь, я решу, что у тебя была при себе ампула с ядом? Не верю, как говорил один русский режиссер! Ладно, дядя, кончай ломать комедию! Встать! Встать, кому говорят!
Виктория пнула недвижимого дона ногой в плечо и тот мешком завалился набок. Голова Дарио стукнулась о гранит, откинулась назад, и на Викки вытаращились два немигающих остекленевших глаза. Сведенная судорогой правая рука Сальвини так и не отцепилась от разорванного ворота. Макаронник и впрямь выглядел мертвым, и потому выдвинутая Наварро версия с ядом вполне могла иметь место.
– Cojonudo  ! – брезгливо поморщившись, ругнулась Кастаньета. – Обалдеть! Неужели действительно подох?
И, с опаской оглядевшись по сторонам, склонилась над телом пожилого сицилийца, в чьих волосах только-только начала пробиваться благородная седина.
Узнать, в каком состоянии находится либерианец, очень просто. Проба пульса, реакция зрачков на свет и дыхание являлись в подобных случаях лишь поверхностными и зачастую необъективным критериями. В некоторых квадратах либерианцы и вовсе не дышали, подчиняясь правилам местных креаторов, которые сочли необязательным создавать свои миры по образу и подобию земной реальности. Единственным стопроцентно точным методом медицинской диагностики любого либерианца был цвет ногтей на руках и ногах. Креатор, отказывающийся подчиниться требованиям администрации Менталиберта поддерживать эту обязательную условность, лишался лицензии на работу с сентенсором и прочим оборудованием для преобразования М-эфира. Поэтому даже в откровенно фантастических квадратах, что моделировали жизнь на других планетах, их экстравагантные обитатели обладали вживленными индикаторами состояния ментального тела. По ним можно было сразу определить, кто перед тобой: «одушевленный» либерианец, его автоном – функционирующий в автономном режиме М-дубль, – или «мертвец», душа коего пребывает в данный момент на Полосе Воскрешения – здешнем Чистилище, через которое проходят все, кто погиб в Менталиберте насильственной смертью.
Впрочем, иных смертей тут и не бывает…
Изучение диагностических индикаторов на теле Сальвини повергло Наварро в очередное замешательство.
Ногти Викки под отключаемым люминесцентным маникюром имели нормальный бледно-розовый цвет – как у любого здравствующего либерианца. Датчики на телах де Карнерри, Барберино и их подручных – озадаченная Виктория проверила все валявшиеся поблизости трупы – окрасились в темно-синий оттенок. Это означало, что души убиенных сицилийцев благополучно отправились на Полосу Воскрешения и через несколько минут возродятся на Бульваре в прежних или новых – на выбор пользователя – ипостасях. Если бы эти типы покинули Менталиберт до того, как Кастаньета нафаршировала их пулями, и оставили ей на растерзание бездушных автономов, все они сверкали бы перед убийцей ослепительно белыми ногтями. Ну а затешись вдруг среди мафиози квадрокоп, он продемонстрировал бы хулиганке жетон-голограмму, что высветилась бы из микропроектора, вживленного всем сотрудникам администрации в ногти больших пальцев рук.
Датчики Сальвини были окрашены в незнакомый Кастаньете черный цвет, принятый ей поначалу за люминесцентный маникюр. Обычно при гибели М-дубля эта косметическая функция автоматически отключалась, а раз так, решила Викки, значит, коротышка-босс и впрямь лишь прикидывается мертвым.
– Хорош артист, слов нет. Весьма убедительно сыграно, – похвалила Наварро упрямого притворщика и снова нацелила на него «Агилу». – Что ж, ты заслужил своего свинцового «Оскара».
Автомат пролаял короткую очередь в сердце недвижимого Сальвини. Тот даже не вздрогнул, так и остался лежать в растекающейся под ним кровавой луже, выпучив глаза, согнувшись пополам и вцепившись закостеневшими пальцами в ворот рубахи.
Кастаньета взяла теперь уже бесспорного покойника за левую ладонь, словно надумала поцеловать ее, оказав тем самым дону последнее почтение, и стала пристально следить за ногтями Сальвини. Прошло полминуты, но их странный цвет остался неизменным. Что это могло означать, Викки не имела ни малейшего представления.
– И черт с тобой! – со злостью выкрикнула Виктория, брезгливо оттолкнув руку мертвеца, словно он попытался ущипнуть девушку за грудь. – Дались мне твои ногти! Finitalacommedia  , пускайте титры! Прощайте, макаронники! Всем спасибо, до будущих встреч!
И, картинно швырнув более ненужный автомат на груду тел – взбудораженная Викки не забывала, что продолжает работать на публику, – эффектной походкой направилась к выходу. Наварро следовало прилежно доиграть спектакль до тех пор, пока Демиург не активирует ее алгоритм выхода из квадрата.
«Что, съели? – мысленно торжествовала над одноклубниками победительница, красиво покидая сцену. – Попробуйте теперь перещеголять Кастаньету, жалкие неудачники!»
Да, прогулка удалась на славу, и, радуясь этому, Виктория уже через минуту забыла об озадачивших ее странных ногтях бездыханного М-дубля Сальвини. А в это время по ночным улицам реального Чикаго неслась, сверкая огнями, карета «скорой помощи», и лучшие кардиологи города были подняты из постелей и направлены в кардиологический центр на экстренную внеплановую операцию. Которая, к сожалению, так и не состоялась, поскольку больной скончался от обширного инфаркта еще по дороге в госпиталь…
Редко, очень редко посещение Менталиберта заканчивается для пользователя летальным исходом. И сегодня ночью одному из боссов Южного Трезубца Дарио Сальвини было суждено пополнить своим именем этот трагический список. А также открыть другой, не менее черный, написанием которого занялся большой специалист по составлению подобных списков и самая зловещая фигура Тотальной Мясорубки – Доминик «Тремито» Аглиотти…

Глава 2

– Прости, Дом, но дальше нам ехать не стоит, – проговорил виноватым тоном Томазо Мухобойка, припарковав автомобиль у обочины, возле ограды кладбища Монт Оливец. – Федералы вокруг так и рыщут, пасут всех, кто на могилу босса приходит. Лоренцо, пекарь, что неподалеку от меня живет, рассказывал, что даже за ним какие-то типы в костюмах целый день ходили… Да ты и отсюда можешь увидеть, где дон Дарио похоронен.
– Там? – поинтересовался Тремито, указав на находившуюся в двухстах шагах от ограды трехметровую гранитную стелу и выложенный вокруг нее целый курган живых цветов.
– Угу, – кивнул Мухобойка. – Я специально с этого края кладбища подъехал. Пусть отсюда и далеко до могилы, зато народ постоянно толпится, федералам обзор загораживает. Хотя не думаю, что они именно тебя здесь поджидают. Ведь ты для них поди уже два года как официальный мертвец. Шеф бюро на всю страну об этом лично раструбил, я сам в новостях видел.
– Затем и раструбил, чтобы я расслабился и выполз из своей глубокой норы, – пояснил Аглиотти. – Не верят федералы в мою смерть, я это точно знаю. Возможно, лет пять назад и поверили бы, но не при их нынешнем шефе. Этот чертов Макмерфи родную мать похоронит, а потом откопает и перепроверит, умерла она или прикидывается. Ищут они меня, Томми. И еще лет тридцать искать будут, даже после того как я взаправду пойду червей кормить… Ладно, давай помолчим. Все-таки на могилу к другу приехали…
Доминик Аглиотти был на семнадцать лет моложе своего бессменного, а ныне покойного покровителя Дарио Сальвини, но выглядел гораздо старше своих сорока пяти лет. Худощавый, немного неказистый Тремито обладал, однако, несопоставимой с комплекцией физической силой и не раз на своем веку разделывал под орех гораздо более крупных, чем он, противников. В основном безмозглых уличных «быков», чья тупость была прямо пропорциональна их наглости. Те же из них, кто обладал инстинктом самосохранения, предпочитали не связываться с жилистым итальянцем, поскольку уже по его взгляду могли определить – от этого макаронника легко нажить кучу неприятностей.
Тремито и в молодости не отличался привлекательностью, а с годами растерял и те ее крохи, что имелись. Сегодня при взгляде на его изрезанное морщинами, одутловатое лицо можно было подумать, что Аглиотти злоупотребляет выпивкой, но в действительности он всю свою жизнь был сдержан в употреблении спиртного. Большие, до макушки, залысины делали и без того высокий лоб Доминика еще выше, что Тремито, впрочем, не считал недостатком. Наоборот, гладко зачесывал свои длинные черные волосы назад и бриолинил их лаком, словно нарочно привлекая внимание к своей прореженной временем шевелюре. А крючковатый, каким-то чудом не перебитый в неисчислимых драках нос, тяжелые, постоянно полуприкрытые веки и чуть выпяченная нижняя губа придавали Тремито прямо-таки аристократически надменный вид.
Казалось, что Доминик всегда пребывает в расслабленной полудреме, но считать так было очень большим заблуждением. Апатия Аглиотти являлась лишь ширмой. За ней скрывалась крайне жестокая натура, усиленная стальным и в общем-то нехарактерным для сицилийца хладнокровием. Тремито походил на свирепого бойцового пса, что кусает молча, мгновенно пресекает любые агрессивные выпады жертвы, а расслышав жалобный скулеж, впадает в еще большую ярость, которую, однако, прекрасно контролирует. Доминик был из тех людей, кого бесило, когда им начинали плакаться на жизнь или каяться в грехах, а за панибратское с собой обращение он мог и вовсе без разговоров втоптать собеседника в землю. От этого друзей у Тремито было не так уж много, зато каждый из них считал за честь, что пользуется уважением такого человека, как Доминик Аглиотти, – бывшей правой руки дона Сальвини, а после Тотальной Мясорубки – объявленного в международный розыск опасного преступника, вынужденного залечь на дно и распускать слухи о собственной гибели, дабы не компрометировать своего босса.
Томазо «Мухобойка» Гольджи был давним приятелем Тремито, выросшим с ним в одном квартале и практически повторившим судьбу старшего его на пять лет Аглиотти. Разве только в настоящий момент Мухобойка не разыскивался полицией и потому продолжал находиться при доне Сальвини до самой его нелепой скоропостижной смерти. Неуклюжий туповатый громила Гольджи не являлся доверенным лицом босса, а с уходом в бега Тремито был понижен из телохранителей до обычного сборщика «контрибуций» и вот уже несколько лет собирал мзду с мелких торговцев в подконтрольных Сальвини районах Чикаго. Томазо и известил скрывающегося в пригороде Доминика о трагедии, что стряслась четыре дня назад во время переговоров верхушки картеля в Менталиберте. Разумеется, мелкую сошку Гольджи на эту встречу никто не приглашал, и он понятия не имел, что именно там произошло – подробности таких мероприятий никогда не афишировались. Но по дошедшим до Мухобойки слухам, случившийся у дона Сальвини инфаркт был отнюдь не случаен, пусть даже у Дарио давно наличествовали проблемы с сердцем.
– Всякое болтают, – уклончиво ответил Томазо на расспросы Доминика, встретив того на взятой напрокат машине в условленном месте, куда Тремито прибыл на такси, как только смог выбраться из пригорода. – Сам понимаешь, с той поры, как ты в берлогу залег, меня больше никто в дела благодетеля не посвящает. Хочешь узнать подробности, поспрашивай Горлопана Тони или кого-нибудь из его кузенов – они там  были и знают, что к чему. Хотя и они вряд ли что-нибудь путное расскажут… Но грызни между «папами» не было, это точно. Если бы они поцапались, то скорее Дарио на пару с де Карнерри свели бы в могилу старого пердуна Барберино. Этот нью-йоркский пузырь давно сдулся, а в Трезубце к его мнению прислушиваются только из-за того, что он тогда всех нас примирил и объединил.
– А что говорит Марко? – осведомился Доминик, имея в виду Марко Бискотти, ближайшего делового советника и секретаря дона Сальвини. – Он же наверняка присутствовал в Менталиберте на встрече тройки.
– Прохвост Приторный тоже помалкивает, – пояснил Гольджи. – Сказал лишь, что Дарио отдал Богу душу из-за обширного инфаркта, да порекомендовал пока сидеть по норам и без особых причин не рыпаться. После похорон Бискотти с целой прорвой адвокатов и юристов укатил на виллу к сеньоре Сальвини, дела покойного дона в порядок приводить. Тут ведь не все так просто. Прямых наследников у благодетеля после Тотальной Мясорубки не осталось, и кто теперь семью возглавит, пока неясно. Его младший брат Руджеро – слизняк и наркоман, которому я с удовольствием пустил бы пулю в башку, дали бы только распоряжение. Кузены и племянники однозначно отпадают – куда этим засранцам до нашего Дарио. Сам Бискотти? Тоже сомнительно. Де Карнерри и Барберино Приторного на дух не переваривают и вряд ли станут считаться с его мнением. Ох, чует моя задница, грядет большой передел, на котором нам с тобой даже крошек не достанется…

Почти четверть часа просидели приятели в молчании у кладбищенской ограды. За это время наметанный глаз Тремито успел дважды заметить проехавшие мимо автомобили с федеральными номерами и один подозрительно неторопливый фургон электрической компании, внутри коего тоже наверняка скрывалась группа слежения ФБР. Толчея на этом участке улицы и впрямь была сильная, поэтому федералы вряд ли с ходу высмотрели бы в припаркованной у обочины машине разыскиваемого преступника. Однако Аглиотти не намеревался искушать судьбу и долго маячить под носом у агентов. Оказав последнее почтение покровителю и другу, Доминик тронул пригорюнившегося Томазо за плечо и жестом велел ему отъезжать.
– Надо бы выпить где-нибудь за упокой старика Дарио, – угрюмым тоном внес предложение Гольджи, оглядываясь в поисках «хвоста». – Как ты на это смотришь?
– Да, неплохо бы, – подтвердил Аглиотти, у которого тоже вертелась в голове аналогичная мысль.
– Отлично, – кивнул Мухобойка. – А то как-то не по-человечески получилось. Да и мы с тобой, наверное, уже полгода не виделись… Вот только где приземлимся? Моя конура со дня похорон наверняка под наблюдением… Давай поедем в бар Плешивого Луиджи. Будь уверен, для нас у этого скряги всегда отдельный кабинет найдется.
Сегодня мобильный видеосет Тремито звонил очень редко – не чаще двух раз в месяц, – а все разговоры по нему обычно ограничивались несколькими завуалированными фразами при полностью отключенном изображении. Время от времени дон Сальвини и немногочисленные приятели Доминика интересовались, жив ли он еще и не нуждается ли в чем-нибудь. Последним входящим звонком для него было послание Гольджи о смерти Дарио, сразу выбившее Аглиотти из неспешного жизненного ритма, к которому тот, признаться, в изгнании уже привык. И потому, когда видеосет в кармане Тремито внезапно издал сигнал вызова, Доминик удивился и сразу насторожился.
Причина на то у него была веская. Видеосет заиграл мелодию, отведенную владельцем для звонков от одного конкретного человека. Того самого, который в данный момент покоился под гранитной плитой и курганом из цветов на кладбище Монт Оливец…
Томазо покосился на напрягшегося товарища, но промолчал. А Доминик извлек из кармана видеосет и, протянув его водителю, продемонстрировал высветившуюся на дисплее заставку. И если пиликающая из аппарата музыка ни о чем Мухобойке не говорила, то изображенный на экране зодиакальный символ Весы оказался для Гольджи знакомым. Именно этим зашифрованным символом отображались на видеосетах каждого члена семьи Сальвини послания ее главы.
(К слову сказать, в Южном Трезубце все поголовно общались по единой видеосвязи так, словно до сих пор жили на заре двадцать первого века и пользовались не высокотехнологичными видеосетами, а старинными мобильными телефонами. Но каким бы глупым ни выглядел этот анахронизм, он помогал картелю хранить множество своих тайн в современном «открытом» мире, где с недавних пор в целях борьбы с преступностью даже в общественных туалетах начали устанавливать видеокамеры.)
– Синьора Сальвини? – предположил Томазо, указав на дисплей с конспиративной заставкой.
– Маловероятно, – отверг Тремито догадку приятеля. – Кроме покойного Дарио, мой номер был известен только тебе, Чико Ностромо, Косматому Джулиано и, вполне вероятно, Марко Бискотти… Говоришь, он сейчас на вилле утрясает дела с вдовой? Значит, теоретически Приторный может связаться со мной по видеосету дона Сальвини. Только почему Марко не сделал это со своего аппарата?
– Наверное, тебе лучше ответить, – посоветовал Гольджи замешкавшемуся товарищу.
– А вдруг нас пытаются запеленговать федералы? Вдруг они сумели заполучить видеосет Дарио, разблокировали адресный справочник и теперь названивают по всем номерам из списка?
– Ну… не знаю, – засомневался Мухобойка, инстинктивно обернувшись при упоминании Домиником ФБР. – Сам решай, как быть.
– Ладно… – Аглиотти занес палец над сенсором приема вызова. – Сделаем так: как только я почую хотя бы легкий запах тухлятины, сразу выбрасываю аппарат и мы заметаем следы. Езжай-ка вон на тот мост и держись все время в крайнем ряду. Если что, швырну видеосет прямо в реку.
Томазо послушно свернул на мост через Чикаго-ривер, сбавил скорость и повел автомобиль у самого тротуарного бордюра. Пока водитель менял курс и перестраивался, видеосет Доминика не переставал трезвонить. Кто бы ни хотел побеседовать с Аглиотти, он был крайне настырен, и это Тремито тоже не нравилось.
Наконец он исполнился решимости и ответил на вызов. Заодно включил и громкую связь, дабы не пришлось потом пересказывать Мухобойке содержание беседы. Начинать разговор первым Доминик благоразумно не стал и, активировав сенсор приема, замер в ожидании, когда загадочный собеседник подаст голос.
– Это диспетчер агентства по аренде рефрижераторов «Альбано»? – сразу же полюбопытствовали на том конце линии.
– Кто говорит? – задал встречный вопрос Аглиотти. Прежде чем дойти до ушей незнакомца, его голос пропускался через ультрасовременный – на порядок дороже самого видеосета – звуковой конфузер, который радикально менял не только тембр, но также интонации и манеру речи. Сейчас опознать Доминика по голосу не сумели бы даже самые крутые эксперты-акустики в мире.
– С вами говорит директор юго-западного профсоюза дорожных грузоперевозчиков Смит, – ответил связавшийся с Тремито человек.
Глаза Гольджи округлились, а сам он едва не врезался в бампер впереди идущего автомобиля – настолько ошарашило Мухобойку заявление незнакомца. Аглиотти тоже сильно удивился услышанному, но по его хладнокровной реакции это было не заметно.
– Вы действительно представляете юго-западный профсоюз, мистер Смит? – на всякий случай переспросил Тремито.
– Именно так, – подтвердил «профдеятель». Видеосет дона Сальвини был оборудован аналогичным конфузером, поэтому, находись у аппарата даже его хозяин, он тоже зашифровал бы свой голос до неузнаваемости. Но в данный момент приятели меньше всего надеялись услышать своего покойного покровителя.
– Диспетчер «Альбано» вас слушает, – дал таки Аглиотти собеседнику утвердительный ответ.
– Отлично, – резюмировал «представитель». – Послушайте, мне необходимо арендовать у вас грузовой трейлер для перевозки замороженных морепродуктов. Вы могли бы мне в этом помочь?
– Кто порекомендовал вам наше агентство, мистер Смит?
– Наш общий знакомый – первый заместитель директора северного профсоюза. Вы удовлетворены ответом?
– Вполне, – ответил «диспетчер». – И да – мы можем помочь вашей проблеме. Вы знаете, по какому адресу находится наш офис?
– Да, я в курсе.
– Тогда встретимся там через два часа, – подытожил Тремито.
– Давайте лучше через четыре, – попросил «Смит».
– Через два, – отрезал «диспетчер». – Иначе подписание договора не состоится.
– Хорошо, я буду у вас через два часа, – не стал упрямиться «представитель». – В таком случае, до скорой встречи.
Доминик не ответил на прощание, молча нажал на сенсор и разорвал связь.
– Ты не сказал мне, что Массимо де Карнерри до сих пор в Чикаго. – Спрятав видеосет в карман, Аглиотти пристально посмотрел на приятеля.
– Но я сам об этом впервые слышу, Дом! – начал оправдываться Гольджи. Звучало не слишком убедительно, но, когда Мухобойка получал от Тремито упреки, он всегда волновался сильнее обычного, даже если говорил правду. – Откуда я мог знать, что Щеголь не улетит домой сразу после похорон, а задержится у нас аж на целую неделю!..
Оба приятеля моментально смекнули, кто такой этот человек из юго-западного профсоюза. Говоривший по видеосету Сальвини тип был досконально знаком с шифром чикагской семьи и, пользуясь им, сумел представиться Доминику как положено. Раньше в подобных беседах Дарио всегда играл роль директора северного профсоюза перевозчиков. Семья де Карнерри контролировала злачные территории Калифорнии и Невады, так что, по логике, назвавшись «юго-западным», Массимо был совершенно прав. Его поручитель – замдиректора «северных» – являлся, без сомнения, Марком Бискотти. Он же поведал Массимо о месте редких в последние годы встреч Тремито и его ныне покойного покровителя. Выражение «я хочу арендовать трейлер для морепродуктов» как раз и было закодированным предложением встретиться, причем безотлагательно.
Раньше Доминик ни под каким видом вот так спонтанно и без санкции дона не согласился бы на свидание с членами некогда враждебного клана. Ничего хорошего за такими сомнительными мероприятиями, как правило, не стояло. Но поскольку сегодня Аглиотти оказался фактически брошенным на произвол судьбы, а встречу с ним назначил сам глава клана де Карнерри, да еще при участии консиглиери чикагской семьи, игнорировать такое предложение было нельзя.
Пойти на это свидание следовало хотя бы затем, чтобы прояснить текущую обстановку. Конечно, Тремито не исключал и то, что Щеголь и Приторный попросту прикончат его, как ненужную обузу, дабы отвлечь от картеля лишнее внимание федералов. Но Доминик давным-давно смирился с тем, что рано или поздно семья вынесет ему смертный приговор, ибо даже дон Сальвини не мог не признать прагматичность такого решения. И признал бы однажды, не прикончи его самого проклятый инфаркт. Аглиотти терпели в живых только из уважения к его прошлым заслугам. Но теперь ситуация кардинально изменилась, поэтому, направляясь в Чикаго, Тремито был почти уверен, что уже не вернется на так понравившуюся ему тихую окраину. Он чуял: его конец близок, и не собирался юлить и прятаться, отсрочивая этот момент. Более того, Доминик твердо знал, что почувствует громадное облегчение, когда это случится.
– Ну так что, куда тебя везти? – в нетерпении поинтересовался Гольджи.
– Ты уже в курсе куда. Туда, где я полгода назад в последний раз виделся с Дарио, – ответил Аглиотти и, устало откинувшись на спинку сиденья, спросил: – Какое сегодня число, Томми?
Мухобойка ответил и в свою очередь осведомился: «А что?»
– Обычное любопытство. Хочу знать, что напишут на моем могильном камне, – мрачно усмехнувшись, пояснил Доминик.
– И что тебе это даст… там  ? – хмыкнул Мухобойка, ткнув пальцем в крышу автомобильного салона.
– Там  ! – поправил его приятель, указав глазами в пол. – Просто буду всегда в этот день отмечать в Аду свой день рожденья. Других-то праздников в Преисподней наверняка нет…

В нужный час у служебного входа ресторана «Равенна» уже топтались в ожидании и делали вид, что беседуют, два серьезных типа в неброской одежде и солнцезащитных очках. Вроде бы парни выглядели абсолютно спокойными, но, понаблюдав за ними некоторое время, Тремито заметил, что они нервничают. Оба поминутно озирались и провожали напряженными взглядами горожан, проходящих мимо ворот хозяйственного двора ресторана.
Парочка была явно в курсе, кто должен сюда пожаловать. В годы Тотальной Мясорубки не было страшнее врага для клана де Карнерри, чем Доминик Аглиотти – первый головорез семьи Сальвини, специалист по dimostrativi assassini  – показным убийствам, главному средству устрашения агрессивных конкурентов. Длительный межклановый конфликт серьезно потрепал все без исключения семьи, и большинство их молодых членов знали о такой легендарной личности, как Тремито, только понаслышке. Однако слава о человеке, устроившем некогда самую крупную бойню в истории американского криминального мира, все еще жила.
Встречающие Доминика шестерки де Карнерри имели все основания опасаться поджидаемого ими гостя. Массимо сильно рисковал, идя на контакт с Аглиотти. После смерти своего покровителя Тремито мог запросто сойти с катушек и припомнить бывшим врагам (а бывшим ли на самом деле?) все застарелые неотомщенные обиды. Самое страшное для Щеголя и его людей заключалось в том, что сегодня Доминику было совершенно нечего терять и, надумай он тряхнуть стариной, уже никто на этом свете не сумел бы его образумить.
Мухобойка высадил приятеля неподалеку от ресторана и снова задал вопрос, с которым обращался к Тремито совсем недавно:
– Дом, ты точно уверен, что мне не надо с тобой идти?
– Все в порядке, Томми, – ответил тот, не изменив за последние полчаса своего решения. – Даже если это ловушка, она устроена только для меня и захлопнется в любом случае или сейчас, или днем позже. Тебе нет нужды вставать между мной и Щеголем. Не забывай о Патриции и детях.
– Черт тебя подери, Дом! – Гольджи в бессильной злобе стукнул кулаком по рулевому колесу. – Ладно, валяй, приятель. И это… я не прощаюсь! Покатаюсь пару часов по округе. Позвони, когда все закончится.
– Не прощаемся, Томми, – согласно кивнул Тремито. – Непременно позвоню, будь уверен.
– Дьявол! – ругнулся напоследок Мухобойка и, отъехав от тротуара, покатил по улице в сторону набережной. Доминик проводил его взглядом и не спеша побрел задворками к служебному входу в «Равенну».
Завидев визитера, маячившая за решетчатыми воротами парочка без вопросов впустила его во двор, после чего один из головорезов указал Тремито на открытую дверь, ведущую в подсобные помещения ресторана. Аглиотти не однажды бывал здесь и отлично знал, куда идти, но теперь он фактически вступил на территорию потенциального врага, и разгуливать по ней в одиночку Доминику не дозволялось. Один громила из группы внешнего наблюдения – тот, что покрупнее, – направился следом за гостем, чуть ли не дыша ему в затылок.
«Сопляк! – презрительно подумал о нем Аглиотти. – Небось еще вчера у школьников мелочь отбирал. Вот обидно, если Щеголь назначил моим палачом именно тебя. Лучше бы, конечно, это сделал кто-нибудь из стариков, у которого остались со мной старые счеты. Так было бы гораздо справедливее… Хотя, кто знает, возможно, что ты, мальчик, и есть сын одного из тех, кого я когда-то…»
– Стоять! – приказал громила. Голос его звучал бы весьма внушительно, если бы при этом не дрожал.
Доминик повиновался, невольно отметив, что темный, идущий к мясоразделочному цеху коридор весьма удобен для казни. И кровь на полу не вызвала бы никаких подозрений. Впрочем, реши провожатый пустить Тремито пулю в затылок, он не остановил бы жертву, а разнес ей голову без предупреждения. Как сам Аглиотти поступал до этого неисчислимое количество раз.
Громила потребовал у гостя встать лицом к стене и поднять руки. А затем дотошно, безо всяких металлоискателей, обыскал Доминика от волос до обуви, заставив снять туфли, чтобы осмотреть стельки и подошвы. После чего остался недоволен нулевыми результатами обыска и грозно поинтересовался:
– Ты что, пришел сюда без оружия?
– Разве мы враги? – ответил вопросом на вопрос Аглиотти, чей «походный арсенал» остался в машине у Мухобойки.
Провожатый отказался проинформировать Тремито, в каком статусе гость будет присутствовать на встрече, отобрал у него для пущей безопасности видеосет и портмоне с фальшивыми документами и велел двигаться дальше.
Официально ресторан «Равенна» не принадлежал никому из членов Южного Трезубца. Также они никогда не посещали его и в качестве простых посетителей. Для этого картель использовал другие, более респектабельные заведения, о которых было известно и полиции, и репортерам. Там семья Сальвини и приезжающие к ней с визитами представители других семей пышно отмечали свадьбы (после перемирия все три семьи успели не единожды между собой породниться), дни рождения и прочие праздники. В общем, нарочито старались, чтобы каждая собака в городе запомнила, где располагаются традиционные места увеселений сорящих деньгами макаронников. Демократичная по ценам и скромная по убранству «Равенна» была для этого чересчур непритязательной.
Однако мало кто был в курсе, что, купленный картелем через подставных лиц, в действительности этот прибрежный ресторанчик принадлежал Трезубцу до последнего гвоздя. Именно здесь сицилийцы проводили все свои секретные встречи и переговоры, держа для этих целей постоянно зарезервированным один из банкетных залов – небольшой, но отличающийся изысканной отделкой. Попадая в «Равенну» либо через гараж, либо, как Аглиотти, минуя хозяйственный двор, ее подлинные хозяева не светились на публике, и даже завсегдатаи ресторана не подозревали, какие важные люди порой заседают с ними под одной крышей.
Пройдя через мясоразделочный цех (с каждым шагом шансы Доминика получить пулю в башку становились все меньше и меньше, чему он, несмотря на непоколебимую готовность умереть, все-таки обрадовался), Тремито и его сопровождающий поднялись по служебной лестнице на второй этаж и направились по устланному дубовым паркетом коридору. «Итальянский зал» располагался в самом его конце. Возле двустворчатых, отделанных золотом дверей несли вахту еще двое охранников, в одном из которых Доминик узнал бывшего телохранителя дона Сальвини, Горлопана Тони. Аглиотти не сомневался, что Приторный тоже прибудет на встречу, но начал беспокоиться, встретив по пути сюда лишь людей де Карнерри. Теперь вроде бы все прояснилось: представители семьи хозяев были здесь, а значит, беседа пойдет по всем правилам.
Для телохранителя Тони был даже слишком умен. В отличие от его многочисленных узколобых кузенов, занимающихся той же работой, Аглиотти относился к Горлопану более-менее уважительно. Тони платил ему той же монетой. Но сегодня Тремито не слишком надеялся на то, что в случае заварухи приятель встанет на его сторону. Доминик чуял, что смерть благодетеля поколебала прежнюю внутрисемейную атмосферу доверия, и хорошо, если со временем все вернется на свои места. Неважно, будет тогда жив Аглиотти или нет. В любом случае, он желал семье Сальвини благополучно разрешить все свалившиеся на нее неурядицы.
– Тони! – кивком поприветствовал Тремито старого знакомого.
– Проходи, Дом. – Горлопан кивнул изгнаннику в ответ и распахнул перед ним дверь. Провожатый отстал от Доминика еще на середине коридора, и в зал для встреч гость вошел один. То есть как равноправный участник переговоров, а не доставленный на взбучку к боссу провинившийся член семьи. Именно так выглядел Тремито с идущим у него за спиной громилой.
В Тотальной Мясорубке лишь семью де Карнерри угораздило потерять своего capo  – дона Джузеппе, отца нынешнего главы клана Массимо (Тремито был непричастен к тому громкому убийству, а иначе Щеголь уже давно свел бы с ним счеты, невзирая ни на какое перемирие). Этим и объяснялось то, что Щеголь являлся самым молодым из трех боссов Южного Трезубца. Как всегда одетый в немыслимо дорогой костюм, надушенный одеколоном и красующийся идеальной укладкой волос, Массимо не счел зазорным выйти навстречу Аглиотти, чтобы пожать ему руку. И хоть сделано это было без особого дружелюбия, Доминик воспринял рукопожатие Щеголя за очередной добрый знак. Кажется, Мухобойка все-таки дождется сегодня звонка от своего приятеля Тремито…
Вслед за де Карнерри гостя поприветствовал находившийся тут же Марко Бискотти. В присутствии главы дружественного клана Приторный вел себя скованно, пусть и представлял на переговорах сторону хозяев. Но в этом не было ничего необычного. Даже старик Барберино и Дарио Сальвини тушевались в обществе бесцеремонного говорливого Щеголя, чего уж говорить о скромном консиглиери Бискотти, чей удел – заниматься разрешением скучных экономических и юридических вопросов. Да, в настоящий момент он держал в руках бразды правления покойного босса, но для Массимо слово Марко весило не больше, чем мыльный пузырь. Поэтому Аглиотти и не полагался на Приторного как на своего заступника, разве только мог, если что, обратиться к нему за консультацией.
– Присаживайся, Доминик, – пригласил Марко гостя с оглядкой на де Карнерри, который чувствовал себя в «Равенне» куда увереннее хозяев. – Скоро принесут обед. Налей пока себе чего-нибудь выпить.
«Действительно, почему бы не выпить?» – подумал Тремито и не стал отказываться от приглашения. Усевшись за находившийся в центре зала круглый стол, Доминик взял один из стоявших на нем бокалов и наполнил его розовым мускатом – таким же, каким они с доном Дарио угощались за этим столом полгода назад. Щеголь и Приторный, судя по початой бутылке употребляемого ими аперитива, пили уже по второй порции. Поздоровавшись с Аглиотти, они вернулись за стол, к своим недопитым бокалам, и, прежде чем завести разговор, пригубили еще немного вина.
– Я слышал, Тремито, что теперь ты – законопослушный богобоязненный гражданин, – начал Щеголь, промокнув салфеткой губы и тонкие усики, больше похожие на выщипанные брови красотки. – Живешь в милом пасторальном домике, стрижешь газон, выращиваешь кактусы, а по воскресеньям посещаешь церковную службу. Честно сказать, я долго смеялся, когда мне рассказали эту занятную историю.
– Это правда, – подтвердил Аглиотти, потягивая мускат. – Кроме того, что Тремито стал богобоязненным и ходит в церковь. Бога я не боюсь – ему уже нечем меня напугать. А мессы я и раньше не посещал, так что сегодня подавно не вижу смысла осквернять своим присутствием святую обитель.
– Действительно, не всякий патер сумеет выслушать твою исповедь и при этом не повредиться рассудком, – усмехнулся Массимо. – Извини за нескромный вопрос: как вообще тебе спится в последние годы? Кошмары не мучают?
– Я – заочный мертвец, поэтому и сплю, как покойник, – ответил Доминик, на лице которого не дрогнул ни единый мускул. – А покойники не видят снов, можете мне поверить. При всем уважении, сеньор де Карнерри, не лучше ли нам перейти непосредственно к делу? Ведь вы пришли сюда не для того, чтобы на моем примере попробовать себя в роли психоаналитика, верно?
– Не обижайся, Тремито, – махнул рукой Щеголь. – Трудно, знаешь ли, поверить, что Кровавый Мичиганский Флибустьер – кажется, так прозвали тебя газетчики после резни на барже «Аурелия»? – угомонился и под старость взялся за разведение кактусов… Ладно, не будем копаться в прошлом – в конце концов, какая нам обоим сегодня от этого польза? В настоящем проблем тоже хватает, вот о них и потолкуем. Полагаю, ты еще не в курсе, что вчера между мной, Марко и вдовой дона Дарио была подписана договоренность о передаче бизнеса семьи Сальвини в управление семье де Карнерри. Ты разумный человек, Тремито, отлично разбираешься в нашей политике и способен понять, что иного выхода у нас не было. В последние годы мы полностью забыли взаимные обиды, породнились и теперь живем в нерушимом мире, поэтому такое развитие наших дальнейших отношений – и деловых, и родственных – является единственно приемлемым для обеих сторон. Гибель дона Сальвини произвела в Южном Трезубце большую сумятицу и вынудила наших врагов зашевелиться. Чтобы как можно скорее восстановить стабильность и не потерять контроль над нашими общими территориями, нам пришлось так поступить. Марко согласился стать моим управляющим в Чикаго и продолжать вести дела вашей семьи. Ближайшие пару лет мы поживем при таком раскладе, а дальше поглядим, что из этого выйдет.
Дон Массимо развел руками – дескать, ничего не попишешь, такова реальность, – и замолчал, ожидая, как прокомментирует это известие Аглиотти. Никто не спрашивал Доминика, согласен он или нет с принятым в верхах решением, – мнение Тремито и прочих головорезов в подобных геополитических вопросах отродясь не учитывалось. Но несмотря на свою показную беспардонность, Щеголь не переступал рамок приличия и умел быть дипломатичным, когда требовалось расположить к себе собеседника.
Аглиотти плеснул себе еще вина, равнодушно посмотрел, как оно искрится на свету, и только потом заговорил:
– Не Тремито судить, правильное это было решение или нет, синьор де Карнерри, и во что вы со временем превратите Трезубец: в Рогатину, а возможно, и в Пику, учитывая, что я не вижу здесь дона Франко. Я всю жизнь служил семье Сальвини, и если теперь она и семья де Карнерри – суть единое целое, что ж… Я только рад. Никому из нас больше не нужны все эти войны, разве не так? В последней из них вы потеряли отца и брата, дон Дарио – троих сыновей, и у дона Франко погибло немало родственников. Я тоже заплатил достаточно высокую цену за пролитую мной чужую кровь. По-моему, этого вполне хватит, чтобы понять – политика войны не выгодна для успешного ведения дел. Ситуация, в которой мы сегодня очутились, – прямое следствие Тотальной Мясорубки, от которой наши семьи оправятся еще очень не скоро… Однако мне послышалось, или вы и впрямь сказали, что дон Сальвини погиб, а не умер?
– Совершенно верно, Тремито, – согласился Щеголь. – Твой благодетель действительно был убит во время виртуальной конференции. Как, впрочем, и все мы погибли в тот день в квадрате Палермо от пуль какой-то психованной, давно не траханной cagnetta  . Мнемозапись о ее подвиге уже вовсю гуляет по Менталиберту! Cazza roba  ! – Массимо нервно всплеснул руками, едва не уронив стоящий перед ним недопитый бокал. – Да, Тремито, это так! Вот только я и Франко, получив по дюжине пуль, отключились от М-эфира и теперь живы-здоровы, а слабое сердце бедняги Дарио не выдержало потрясения и остановилось! Знаешь, когда тебя дырявят из автомата в виртуальном мире, ощущения ненамного отличаются от тех, что ты переживаешь в реальности. Хоть мир и ненастоящий, а ведь больно, да еще как, черт возьми! Если кто из нас и должен был тогда умереть, то это старик Барберино, но никак не Дарио! Пресвятая дева Мария, упокой его благородную душу!
Де Карнерри воздел глаза к небу и перекрестился.
– О какой психованной сучке вы говорите? – переспросил Аглиотти. – И что вообще произошло с вами в Менталиберте? Наверное, вы можете поделиться со мной этой тайной, раз она уже облетела весь М-эфир.
– Да, теперь подробности нашей виртуальной гибели склоняют все, кому не лень, – тяжко вздохнул Массимо. – Сказать по правде, мы даже не уверены, была ли это настоящая девка, или же над нами поглумился какой-нибудь педик, напяливший М-дубль с figa  и сиськами. Говорят, в этом проклятом ментальном пространстве каждый третий пользователь – с замашками трансвестита. Единственное, что мы пока выведали из той записи о настоящей личности убийцы: она или он ругается по-испански. Не бог весть какая зацепка, но может вполне статься, что это – родной язык девицы с автоматом. Раз уж ты решил разозлить наших парней, почему не переключил переводчик М-дубля на итальянский? Забыл в горячке? Не факт, но на правду похоже…
Подали обед. Дождавшись, пока официанты закончат сервировку, де Карнерри отпустил их, предпочтя обслуживать себя сам, лишь бы только говорить без лишних свидетелей. Во время еды он в деталях поведал Доминику о разразившейся пять дней назад трагедии, предсказать которую было попросту нельзя. Все случилось прямо как в дурацком гонконгском боевике: какая-то смазливая киллерша в красном костюме беспрепятственно просочилась сквозь М-рубеж квадрата Палермо, не таясь вошла в палаццо Деи Нормани и из автомата перебила всех, кто находился во дворце, не обратив внимания разве что на кукол-статистов. Сделано это было с неслыханной наглостью, а сама бойня продлилась от силы пять минут. Жертвы инцидента отделались нервным потрясением, кроме, разумеется, несчастного дона Сальвини, чье слабое сердце, увы, не вынесло приключившегося с Дарио убийства «понарошку». А дерзкая сagnetta  записала все свои бесчинства на информационный носитель – мнемоампулу – и теперь тиражирует и распространяет их в М-эфире. Между прочим, по неплохой цене в десять кликов – так вроде бы называется официальная валюта Менталиберта. Короче говоря, имело место происшествие, за которое в старые добрые времена любая семья объявила бы обидчику и всей его родне кровавую вендетту, однако в случае с доном Дарио все складывалось крайне запутанно и неоднозначно…
В «Равенне» готовили превосходную лазанью с устрицами, но для Доминика обед оказался безнадежно испорчен. После вскрывшихся подробностей смерти благодетеля в душе Аглиотти вновь свернулся комок, который всегда зарождался там, когда Тремито сообщали о насильственной смерти кого-либо из членов его семьи. Терзающее его чувство было болезненным еще и из-за того, что за последнее время сицилиец успел изрядно от него отвыкнуть. В годину Тотальной Мясорубки Доминик постоянно жил с таким остроугольным камнем на сердце. Но теперь, после того как он, казалось бы, окончательно рассосался, его внезапное появление вызвало приступ неуверенности. А с ней – приставучей мерзкой стервой – Тремито всегда избегал близких отношений.
Жизнь научила Аглиотти дробить этот камень и начисто сметать с души его колючие обломки. Причем даже чище, чем сицилиец сам порой ожидал. Для этого требовалось лишь отыскать причину своего беспокойства и безжалостно ее уничтожить. Хотя бывали и исключения. Как, например, в случае с баржей «Аурелия», где такой метод устранения проблемы не принес желанного успокоения. Но тот эпизод в жизни Тремито был отнюдь не рядовым, да к тому же Мичиганский Флибустьер заранее знал, что учиненная им в чикагской гавани кровавая баня однозначно подарит ему билет на электрический стул. Навязчивые мысли о мрачных последствиях и не позволили Доминику расслабиться после той, надо отметить, прекрасно выполненной работы…
– Что ж, теперь понятно, почему вы искали со мной встречи и посвятили меня в свою тайну, – сказал помрачневший Аглиотти, отодвинув тарелку и вытирая салфеткой пальцы. – Вам нужен человек, который стоит за психованной стервой в красном. Либо доказательства того, что владелец ее М-дубля скончался мучительной смертью, умоляя вас и синьору Сальвини простить его грехи.
– Все правильно, Тремито. Именно за тем ты и здесь, – подал наконец голос молчавший до сего момента Марко Бискотти, аппетит которого после рассказанной истории ничуть не расстроился. – Думаю, мы в тебе не ошиблись и ты готов оказать нашим семьям столь привычную для тебя услугу. Или я не прав?
– Я никогда не отказывал семье в ее просьбах, Марко, и ты это прекрасно знаешь, – категорично, но не повышая тона, заявил Доминик. – Даже когда дон Дарио отправил меня на верную смерть против сорока боевиков Барберино, что хотели тайком проникнуть на нашу территорию в трюмах «Аурелии», я не сказал ни слова против. Не скажу и сегодня. Однако вам должно быть известно, что Тремито – профан во всем, что касается современных ментальных технологий. Мой сын… – Аглиотти осекся, поморщился, будто пережил кратковременный болевой приступ, после чего поправился: – Мой покойный  сын – вот он действительно разбирался в этом, потому что любил посещать всякие М-шоу и прочие детские забавы, какие есть в Менталиберте. А я не имею ни малейшего представления, как разыскать конкретного человека по его М-дублю. Тремито не технический специалист и не сыщик – он всего лишь исполнитель грязной работы. Снабдите меня исчерпывающей информацией о нужном вам человеке, и я приведу его в самый короткий срок. В противном случае этот срок может сильно затянуться… И еще есть кое-что, о чем вам также не надо напоминать. После моего побега из Синг-Синга я, мягко говоря, ограничен в перемещениях по стране. Здесь, в Чикаго, у меня достаточно убежищ; есть пара-тройка надежных мест в соседних штатах, но из более дальней поездки я, пожалуй, уже вряд ли вернусь. Так что примите к сведению эти обстоятельства, прежде чем отправлять меня на поиск убийцы дона Дарио.
– А как насчет короткого путешествия в Миннеаполис? – осведомился де Карнерри. – Никаких поисков. Работа исключительно по твоей части. Приезжаешь, делаешь свое дело и отбываешь назад.
– Значит, вы уже выяснили, где живет эта сagnetta  в красном? – Аглиотти подался вперед, водрузил локти на стол и сложил пальцы домиком, что всегда выражало у Тремито глубокую заинтересованность обсуждаемой темой.
– Нет, – помотал головой Приторный. – В Миннеаполисе проживает человек, который, вероятно, знает все об интересующем нас объекте. И который в определенной степени причастен к гибели дона Сальвини – данный факт не подлежит ни малейшему сомнению.
– Миннеаполис… – Тремито наморщил лоб и задумчиво потупился. – Далековато, конечно, но я найду этого человека и выбью из него все, что нам нужно. Кто он такой? Технолог по работе с М-эфиром?
– Не совсем. Профессор экспериментальной нейрохирургии Элиот Эберт. В прошлом году ему исполнилось восемьдесят пять, и он является директором основанного им же частного института по изучению мозга. Заведение это находится неподалеку от города, на берегу Миссисипи. Небольшое двухэтажное здание, охраняемое пятью охранниками. Трое патрулируют периметр, а двое дежурят в корпусе…
– Постой, Марко, к чему мне эти подробности? – перебил его Доминик. – Ваш Эберт, он что, сидит в своем институте безвылазно? Выловлю дряхлого докторишку-мозгоправа по пути на службу или дома. День на слежку, день на все остальное. Ну, в крайнем случае прибавь еще сутки на непредвиденные задержки.
– Разобраться с Эбертом – это только полдела, – уточнил Бискотти. – Вторая половина работы будет заключаться в уничтожении архивов института, записанных на мнемографических накопителях и расположенных в левом крыле здания. Там же находятся лаборатории по исследованию ментального пространства и М-транслятор. Их и архивы требуется ликвидировать во что бы то ни стало. Если будешь испытывать дефицит времени, можешь даже оставить профессора в покое, лишь бы только успеть добраться до институтской базы данных.
– По-моему, я чего-то недопонимаю, – признался Аглиотти. – Какое отношение эти накопители имеют к нашей проблеме? Я допрашиваю Эберта, он наводит нас на объект; мы находим объект; тот поет нам прощальную песню и удаляется кормить рыб. По крайней мере, раньше подобные проблемы решались так.
– Позволь объяснить, Тремито, – ответил Щеголь, закончив обед и раскуривая сигару. – С тех пор как мы начали серьезно обращать внимание на развитие М-эфира и связанных с ним технологий, в Менталиберте постоянно находятся резиденты картеля. Они следят за всем, что так или иначе попадает в сферу интересов Южного Трезубца. Публичные дома, игорные заведения, сбор компромата на интересующих нас лиц… Все как в реальности. Мир Грез – перспективный источник дохода, пройти мимо которого нам никак нельзя. Сам понимаешь, что в последние дни наши люди не сидели без дела и провели свое расследование происшествия в квадрате Палермо. Собственно говоря, от этих резидентов мы и узнали о причастности к инциденту института профессора Эберта… Марко, расскажи нашему другу о «Дэс клабе».
– «Дэс клаб» – группа так называемых М-эфирных экстремалов, к которому и принадлежит девица в красном, – подхватил Бискотти. – Обычные панки, развлекающиеся взломом М-рубежей и бесчинствами в закрытых квадратах. Слухов об этих хулиганах полно, но раздобыть о них конкретную информацию очень трудно. Наш человек в администрации Менталиберта уверяет, что все досье на членов «Дэс клаба» хранятся не у них, а в институте Эберта. То есть подключение этих хулиганов к М-эфиру и перезагрузка их дублей происходит только через частный М-транслятор в Миннеаполисе. Там же их, судя по всему, и наделяют противозаконными умениями взламывать защиту квадратов. Заполучить необходимые досье у нас не выйдет чисто технологически – все манипуляции с ними возможны лишь в пределах М-эфира, а из Менталиберта нам в базу данных института не пробиться. Поэтому остается уничтожить его архивы и человека, способного их восстановить.
– И что нам это даст? – спросил Доминик.
– Как уверяют специалисты, благодаря твоей акции мы рассекретим личности от тридцати процентов до половины членов «Дэс клаба». А если повезет, то еще больше. Те из них, кто будет на момент диверсии находиться в Менталиберте, не сумеют отключиться от М-эфира по своим обычным алгоритмам выхода. Чтобы сделать это с наименьшим риском, «сиротам» придется идти на поклон к администрации или независимым провайдерам и перерегистрироваться у них. В первом случае мы добудем регистрационные данные через нашего человека, во втором – свяжемся с представителями частных компаний и доходчиво объясним им, кого они покрывают и с кем им выгоднее дружить: с нами или с кучкой отмороженных панков. Поэтому когда ты, Тремито, вернешься из Миннеаполиса, мы наверняка уже будем располагать о «Дэс клабе» более конкретной информацией. Плюс ко всему мы надеемся, Эберт тоже поделится с тобой кое-какими секретами. Ну так что, Доминик, семья может на тебя рассчитывать?
– Кажется, я уже ответил на этот вопрос, – напомнил Аглиотти. – Я отберу пятерых ребят из тех, с кем раньше имел дело, и мы займемся вашим профессором. Как насчет оборудования? Или мы должны громить институт Эберта кувалдами?
– Люди синьора де Карнерри подвезут тебе все необходимое завтра в северные доки, – пообещал Приторный. – А еще у него для тебя имеется подарок, который ты получишь в придачу к оборудованию в том же условленном месте.
– Терпеть не люблю сюрпризы, – признался Доминик. – Последний подарок, который я получал от синьора де Карнерри лет пять назад на Рождество, едва не оторвал мне голову. Вот только Санта-Клаус, пытавшийся подбросить нам ту посылку, был полным кретином. Он таскал дистанционный взрыватель от бомбы прямо в кармане, надеясь, что мы окажемся пьяны и не обратим внимания на подозрительного Санту. Пришлось надеть ему на голову его же мешок, вернуть подарок и устроить для этого идиота на ближайшем пустыре рождественский фейерверк.
– Клянусь, Тремито, мой сегодняшний презент тебе точно понравится, – усмехнулся Массимо, не став открещиваться от упреков несостоявшейся жертвы подрывника Санта-Клауса. Чего только не творилось в годы Тотальной Мясорубки, да и сам Сальвини тоже был не прочь послать врагам на праздник «подарочную» бомбу. – Хочу, чтобы ты принял от меня этот дар в знак примирения. Не извинения, поскольку я и ты причинили друг другу в прошлом столько горя, что уже и не ясно, кто у кого должен просить прощения. Да и чем вообще можно искупить такие обиды? Но укрепить перемирие нам никогда не поздно, к тому же двадцать минут назад ты сам сказал мне, что не имеешь ничего против такого мира… Завтра в полдень на северном пирсе тебя будет ждать Тулио Корда. Поступай с ним так, как тебе заблагорассудится, – он вышел из-под моего покровительства, и семья де Карнерри не станет его защищать.
В глазах Аглиотти, который глядел до этого на Щеголя и Приторного своим обычным полусонным взглядом, вдруг вспыхнул огонь, а кулаки сжались. Казалось, еще немного, и Доминик схватит со стола нож и вонзит его прямо в глотку Массимо. Де Карнерри, однако, и бровью не повел. Он был готов к подобной реакции Тремито и знал, что закипевший в нем гнев не выплеснется на присутствующих в зале.
– Тулио Корда! – медленно процедил Аглиотти, словно припоминая, хотя в действительности ему было отлично знакомо это имя. Доминик просто не мог поверить в то, что услышал сейчас от де Карнерри. – Тулио Корда… Porcocane  Корда!..
Взгляд Тремито вновь потускнел, но на губах теперь играла зловещая ухмылка.
– Что такого натворил Тулио, раз вы, синьор де Карнерри, решили выдать мне его на растерзание? – полюбопытствовал Доминик спустя полминуты, которой ему вполне хватило на то, чтобы унять возбуждение. – Ведь на самом деле причина вашего широкого жеста кроется не только в желании упрочить наше перемирие, верно?
– В загривок Корда вцепилась полиция, да так крепко, что мы уже ничем не можем ему помочь, – не слишком охотно, но приоткрыл карты Щеголь. – Вот Тулио и надумал облегчить себе участь и явиться туда с повинной. Наш человек в региональном отделении ФБР сообщил, что Корда прощупывал почву, собираясь заключить с федералами сделку. Сам понимаешь, Тремито, я очень расстроился, когда узнал об этом. Еще чуть-чуть, и Тулио втравил бы мою семью в крупные неприятности. Трудно поверить, что когда-то он был мне как брат. Говоря начистоту, если бы не это обстоятельство, вряд ли я выдал бы тебе твоего самого лютого врага. Но теперь твоя дружба для меня гораздо ценнее, чем жизнь Корда, и потому я хочу купить за нее еще немного твоего расположения. Это бизнес. Всего лишь бизнес, не более. Без обид, Тремито.
– Что ж, спасибо за откровенность, синьор де Карнерри. – Доминик сомневался в искренности Щеголя, но в любом случае его ответ прозвучал честнее, чем ожидалось. А подарок выглядел и вовсе фантастическим. Аглиотти и не мечтал, что однажды ему сделают столь шикарное предложение. – Я согласен принять условия сделки. Желаете, чтобы я передал от вас Тулио Корда какое-нибудь послание?
– Нет, Тремито, это лишнее. Ты и без моих подсказок скажешь ему все, что нужно. Просто сделай то, что давно собирался, и да смилуется над вами обоими Господь…

Глава 3

Назавтра ровно в полдень Доминик Аглиотти и его сопровождающие Томазо Гольджи, Чико Ностромо, Джулиано Зампа и братья Саббиани – Альдо и Франческо, – въехали на территорию чикагского порта на двух автомобилях по пропускам членов профсоюзного комитета докеров. Выбранное Приторным место для встречи с людьми Щеголя находилось в одном из доков по разгрузке древесины. Работы в нем по причине нынешнего низкого спроса на данный вид товара шли от силы раз в неделю. В остальные дни семья Сальвини, всегда состоявшая в тесной «дружбе» с портовыми профсоюзами, могла использовать простаивающие площади дока в своих целях.
Шестеро собравшихся в кои-то веки вместе приятелей прибыли на встречу вовремя. Дабы не привлекать ненужного внимания, люди де Карнерри явились в порт часом раньше и через другой пропускной пункт. Они же впустили Аглиотти с компанией в док и закрыли за ними огромные раздвижные ворота. Проследовав до выстроенного прямо в доке цеха по распиловке древесины, представители семьи хозяев припарковали автомобили рядом с автомобилями гостей и вышли поприветствовать их.
Посланников де Карнерри тоже было шестеро, а все привезенное ими оборудование находилось в двух пластиковых контейнерах, которые в свою очередь легко помещались в багажник легковой автомашины. Характер сделки исключал какой-либо обман, поэтому Тремито даже не стал заглядывать под крышки контейнеров и сразу распорядился перенести груз в автомобиль Мухобойки.
– Вот список, на всякий случай, – сказал ответственный за передачу товара посредник, представившийся как Тито, и протянул Доминику сложенный листок бумаги. – Все оборудование исправно, у нас с этим строго. Если нужны инструкции по пользованию…
– Спасибо, не нужны, – помотал головой Тремито, пробежав глазами по списку. – Нам, как и вам, тоже приходилось иметь дело с такими устройствами.
– Казино «Вулкан Удачи» в Лас-Вегасе, верно? – хитро прищурившись, полюбопытствовал Тито. – В конце Тотальной Мясорубки. Пять погибших и дюжина раненых. Ущерб семьи де Карнерри составил больше трех миллионов долларов. Поговаривают, это была твоя работа.
– Хорошая память, – заметил Аглиотти. – Ты явно наслышан о том взрыве не из газет.
– Я был одним из пострадавших при взрыве охранников, – ответил посредник. – До сих пор в локтевом суставе осколок «однорукого бандита» сидит. Чуть было сам одноруким из-за тебя не стал.
– Сочувствую, – пожал плечами Аглиотти. – Только что бы тебе ни говорили, «Вулкан Удачи» взорвал не я. Человека, который это сделал, два года спустя пристрелил в тех же краях кто-то из ваших.
– Значит, не ты меня покалечил? – усомнился Тито.
– Не я, – повторил Доминик и без тени иронии добавил: – Если бы это поручили мне, я разнес бы казино не в девять утра, а в полночь, когда в нем было бы полно народу. И вряд ли ты разговаривал бы сейчас со мной, потому что после моего взрыва раненых точно не осталось бы. Невинная жертва должна умирать быстро и без мучений – это принцип Тремито.
– Знаешь, иногда я начинаю сожалеть, что мы заключили это перемирие, – пробурчал Тито, глянув исподлобья на Аглиотти.
– В отличие от тебя я постоянно сожалею об этом, – криво ухмыльнулся тот, догадавшись, что в действительности хотел сказать ему собеседник. – И, как видишь, моя Мясорубка еще продолжается… Где Корда?
– Мы приковали его к лебедке в распиловочной, – пояснил представитель дружественной семьи и указал на дверь цеха. – Тулио – крепкий парень. Сомневаюсь, что у тебя получится запугать его.
– Плевать я хотел, боится он меня или нет, – бросил Тремито. – Ты прекрасно знаешь, что я приехал сюда не запугивать Тулио.
– В таком случае он – твой. Прощайте, – закончил Тито и дал знак своим людям рассаживаться по машинам. Посредники свою задачу выполнили, и им больше не было резона задерживаться в порту.
Велев братьям Саббиани следить за выездом из дока, а Джулиано и Чико – держать под контролем прочие входы и выходы, Доминик оставил себе в непосредственные помощники лишь Мухобойку. Томазо догадывался, какие страсти бушуют сейчас за внешним хладнокровием Тремито, и потому предпочитал деликатно помалкивать и делать свое дело без лишних вопросов.
Прежде чем переступить порог распиловочного цеха, Аглиотти остановился и снял с шеи амулет, носимый им с того самого дня, когда судьба впервые столкнула его с Тулио «Колабродо» Корда. Амулет представлял собой маленькое, размером с циферблат наручных часов, колесико от игрушечного автомобиля. Когда-то вместо этого колесика Доминик носил золотой крестик, который был при нем и в день свадьбы с Долорес, и в день рождения их сына Серджио. А также во время учиненной Тремито бойни на барже «Аурелия» и прочих совершаемых им dimostrativi assassini  – как до, так и после инцидента в чикагской гавани. Аглиотти продолжал носить крестик даже тогда, когда на его совести было загубленных душ в несколько раз больше, чем у легендарного русского маньяка Чикатило. Кровавый Мичиганский Флибустьер давно не верил в Бога и сегодня затруднялся сказать, зачем вообще держал при себе раньше христианский символ.
Как, впрочем, не мог уверенно ответить самому себе и насчет того, почему носит сегодня вместо крестика это колесико. Доминик даже не помнил, как оно очутилось у него на шее, и узнал об этом только со слов сиделки, что ухаживала за ним на вилле дона Дарио (при Тотальной Мясорубке вилла Сальвини была превращена в неприступную крепость, где был оборудован самый настоящий госпиталь для пострадавших в межклановой войне членов семьи).
Все, что помнил Тремито о том жутком дне, отложилось у него в памяти коротким фотографическим комиксом. Стояло воскресное январское утро – холодное и ясное. До окончания Тотальной Мясорубки оставалось еще полтора года, и Аглиотти прятал свою семью в глухой деревеньке на востоке штата. Доминик добирался туда окольными путями всю ночь, потому что опасался слежки. Дорога выдалась муторной, но он не мог не приехать на день рождения Серджио. Вот они всей семьей садятся за стол, на котором стоит маленький торт с шестью свечками. Доминик радуется, что жена еще не узнала из новостей о том, на кого возложена ответственность за недавнюю бойню в одном из нью-йоркских клубов Барберино. Долорес была в курсе, чем занимается муж, но никогда не заводила с ним разговор на эту тему. Она заранее знала, что выходит замуж за Дьявола. Но именно этот Дьявол вызволил ее из подпольного пуэрториканского борделя – места куда более отвратительного, нежели Ад.
Чай выпит, угощение съедено, Серджио, разложив подаренные игрушки, копошится на полу. Долорес моет на кухне посуду и интересуется, останется ли Доминик на ночь… Он еще не решил, поскольку ждет звонка от дона Сальвини. После обеда будет известно точно, какие у Тремито планы на завтра, а пока… Мимо дома пробегает трусцой странный человек – Аглиотти замечает его в окно гостиной. Почему странный? Потому что носится по деревне с трехфутовой трубой на плече. Внезапно человек сворачивает с тротуара, выскакивает на середину улицы и направляет передний конец трубы прямо на Доминика.
Издалека тот не различает лица странного незнакомца, однако мгновенно смекает, что сейчас произойдет. Разворачиваясь и подхватывая сына на руки, чтобы броситься с ним в соседнюю комнату, Тремито что-то кричит жене и краем глаза наблюдает, как к дому уже несется реактивный снаряд, выпущенный из базуки стоящим посреди улицы стрелком. Грохот от выстрела и звон выбитого ракетой окна – последнее, что доносится до ушей Доминика. Долорес молчит – она так и не успевает сообразить, что случилось. Ее муж видит, как ворвавшийся в гостиную снаряд проносится у него перед носом, и в отчаянии понимает, что ничего нельзя изменить…
Далее «комикс» воспоминаний Аглиотти состоит лишь из отрывочных мутных образов. Взрыва он почему-то не слышит, зато видит летящий прямо на него с бешеной скоростью холодильник (ракета угодила не в стену гостиной, а в дверь кухни и взорвалась уже там). Где в этот момент находятся жена и сын, Тремито определить не может; кажется, Серджио вырвался у него из рук, решив, что папа с ним играет. Холодильник сбивает Доминика с ног и падает на него всей своей массой. Вокруг бушует вихрь из огня, обломков мебели и кухонной утвари. В торчащие из-под холодильника лодыжки Тремито словно вгрызается клыками стая разъяренных собак. От удара у него на несколько секунд останавливается дыхание, и потому его легкие не втягивают в себя раскаленный воздух. Когда же Аглиотти вновь начинает дышать, то ощущает лишь едкий до рвоты смрад дыма и пыли. Давясь кашлем и выблевывая из себя эту мерзость, Доминик кое-как сталкивает с себя раскуроченный холодильник. Именно в этот миг рассудок окончательно покидает его, правда, то и дело возвращаясь короткими и на удивление ясными проблесками.
Вот Тремито ползет на четвереньках по усыпанному битым стеклом полу, хватаясь за все, что попадается под руки и расшвыривая обломки в стороны. Следующий фрагмент: маленькая палата сельского медпункта. Выпученные от ужаса глаза деревенского шерифа – он опознает Мичиганского Флибустьера даже сейчас, когда физиономия Аглиотти выглядит, мягко говоря, далеко не лучшим образом. Затем – очень долгий провал, а после него – знакомые подвальные потолки виллы дона Сальвини.
Оказывается, молодой амбициозный головорез семьи де Карнерри Тулио «Колабродо» Корда не удержался и моментально раструбил на всех углах, что ему удалось прикончить самого Тремито. Мухобойка с товарищами были посланы проверить эти слухи и подоспели аккурат вовремя: местный шериф как раз собирался отправить тяжелораненого гангстера в Чикаго и праздновать самый грандиозный триумф за всю свою служебную карьеру. Пришлось Гольджи провести с представителем правопорядка короткие агрессивные переговоры и взять на себя хлопоты по транспортировке Доминика, но уже не в окружной госпиталь, а в укромное безопасное местечко. Неудавшийся коп-триумфатор остался жив, но его пришлось уложить на ту же больничную койку, которую до него занимал Аглиотти.
За несколько часов, проведенных Тремито в сельской больнице, никто не обратил внимание на его сжатый левый кулак. Когда же личный хирург семьи Сальвини заметил, что в руке у пациента что-то есть, и взялся разжимать на ней пальцы, Доминик почувствовал это и в бреду набросился на врача. Угомонив больного, тот все же отнял у него мелкий предмет, оказавшийся колесиком от игрушечного автомобиля, случайно подобранного контуженным, обезумевшим от горя отцом при поисках в разрушенном доме сына. Тремито метался по постели, рвал простыни, рычал и кусал в кровь губы до тех пор, пока сердобольная сиделка не догадалась вернуть ему отобранную доктором вещицу. После этого обессиленный Аглиотти сразу успокоился и, напичканный обезболивающими препаратами, забылся и перестал доставлять врачам проблемы.
Та же сиделка подняла выроненное однажды Домиником колесико и, продев в него шнурок, повесила этот амулет больному на шею. Так что, когда неделю спустя Тремито окончательно пришел в сознание, он увидел у себя на груди вместо прежнего крестика, утерянного где-то в сельской больнице, новый нательный символ. Который, в отличие от прежнего, стал беречь как зеницу ока и всегда носил с собой, не расставаясь с ним даже в камере смертников тюрьмы Синг-Синг…
Томазо заметил, что босс (со вчерашнего дня Гольджи вновь начал называть товарища как в прежние времена) достал свой талисман и задержался у входа в цех. Гольджи тоже остановился и вопросительно взглянул на Тремито.
– Дай мне еще минутку, о’кей? – попросил тот.
– Ладно, пойду пока взгляну, что там и как, – понимающе кивнул Мухобойка и вошел в распиловочную, оставив Аглиотти наедине с его мыслями.
Дождавшись, когда Томазо скроется, Доминик положил талисман на ладонь, молча посмотрел на него и произнес:
– Мне не следовало жениться на твоей матери, Серджи. Надо было отпустить Долорес сразу, как только я избавил ее от того ублюдочного пуэрториканского сутенера. Она была умная женщина и непременно нашла бы для себя со временем благопристойного мужа. А рядом со мной ей и тебе так или иначе была уготована смерть. Это единственная ошибка, за которую я хочу еще раз попросить у вас обоих прощения. Больше мне перед вами каяться не в чем.
И, надев талисман обратно на шею, решительно переступил порог распиловочного цеха…

Тремито понятия не имел, как выглядит убийца, расстрелявший из базуки его семью и чудом не убивший его самого. Лицом к лицу Аглиотти и Корда не встречались, а фотографий врага Доминику никто никогда не показывал. Поэтому надумай Щеголь обмануть его и подсунуть вместо Колабродо кого-либо другого, возможно, этот обман так и остался бы нераскрытым. Но де Карнерри сдержал слово, и Тремито быстро понял, что перед ним именно тот человек, о котором шел вчера разговор под занавес встречи в ресторане «Равенна».
Тито и его приятели, не мудрствуя лукаво, прицепили pentito   наручниками к крюку крана-балки, перемещающегося посредством электродвигателей под потолком цеха, и натянули трос так, чтобы Колабродо касался пола лишь носками ботинок. Среднего роста, достаточно молодой, упитанный, с растрепанными волосами и оттопыренными ушами, Тулио походил сейчас на очнувшегося после пьянки офисного менеджера, а не на коллегу Аглиотти по кровавому ремеслу. Истинную сущность Корда выдавал только взгляд: лютый, пронзительный и нисколько не напуганный или униженный.
Наличествовала еще одна деталь, которая сразу бросилась в глаза Доминику. Для выведенного на чистую воду pentito  Колабродо выглядел чересчур свежо. Больше походило на то, что подручные Щеголя не мурыжили Тулио по подвалам, а выдернули утром прямиком из домашней постели. Все это было весьма странно, но не настолько, чтобы Тремито насторожился. Мало ли чем объяснялось нежелание головорезов де Карнерри отбивать кулаки о предателя. Возможно, Тито получил приказ от босса взвалить эту проблему целиком и полностью на плечи Аглиотти.
Доминик внимательно присмотрелся к Тулио, затем постарался вспомнить того проклятого гранатометчика, но сравнительный анализ оказался безрезультатным. В прошлый раз Тремито видел Колабродо всего несколько секунд и сегодня не мог даже уверено сказать, какого роста был подосланный покойным отцом Щеголя киллер, не говоря об остальном. Болтающийся на крюке Корда знал об Аглиотти куда больше, потому что, в отличие от него, Тулио знакомили с его несостоявшейся жертвой куда подробнее.
– Наконец-то пожаловали! – провозгласил Колабродо при виде Тремито и Мухобойки. Голос Тулио дрожал, но звучал дерзко. Как посредник и предупреждал, доставленный им pentito  был крепок духом и не собирался молить о пощаде. – Что-то ты, Тремито, не шибко торопился. Уже час тут болтаюсь, руки-ноги отсохли… Эй, есть у кого закурить?
Мухобойка вопросительно взглянул на босса. Доминик кивнул: дескать, черт с ним, угости ублюдка. Томазо подошел к Корда, сунул ему в рот сигарету и великодушно дал прикурить от своей зажигалки.
– А может, ты, обезьяна, еще ширинку мне расстегнешь и на прощанье отсосешь, а? – сделав затяжку, заявил Колабродо Мухобойке вместо благодарности. – Ну, или хотя бы просто за cazzo  подергаешь? Трудно тебе, что ли? Да ладно, не напрягайся, я пошутил.
– Шути, шути, уже недолго осталось, – невозмутимо заметил Гольджи, пряча зажигалку в карман и отходя от пленника. Вывести Мухобойку из себя было легко, но только не в присутствии хладнокровного Аглиотти.
Пока Тулио наслаждался милостью врага и курил, стараясь при этом не выронить сигарету изо рта, Доминик неторопливо обошел вокруг подвешенной, словно боксерский мешок, жертвы, лениво увернулся от прицельно выплюнутого в него окурка, а затем, не дожидаясь, пока Корда опять разразится оскорблениями, проговорил:
– Элвис-авеню, дом сорок четыре, квартира шесть. Все правильно, Колабродо? Я ничего не напутал?
Корда, открывший было рот, чтобы выкрикнуть очередную гадость, так и замер с отвисшей челюстью и округлившимися от страха глазами.
– А ну… повтори… что ты сказал! – потребовал он вмиг севшим голосом.
Аглиотти не счел за труд повторить и добавил:
– …Мемфис, правый берег Миссисипи. Говорят, именно туда ты тайком увез свою жену и двух дочек перед тем, как начать переговоры с федералами? Да, porco pentito?  Это ж надо, какая изобретательность: уговорить брошенную давным-давно любовницу, чтобы та спрятала у себя твою законную супругу, да еще с детьми! Вот только ты недооценил своего бывшего capo  . Хоть я с ним и недолго общался, однако успел заметить: Щеголь гораздо умнее своего отца. Жаль, что ты раньше этого не понял.
В принципе Колабродо мог и не отвечать. Никто его пока пальцем не тронул, а выглядел он теперь так, будто получил хороший удар под дых. Непроверенная информация, какой де Карнерри также снабдил Тремито, получила подтверждение. Все вышесказанное Аглиотти являлось по большей части блефом, но блеф этот угодил в точку. Тулио преобразился буквально на глазах, вмиг растеряв спесь, словно мелочь из разодранного кармана.
– Клянусь тебе, Тремито: я никогда не был pentito  ! – с блеском в глазах выкрикнул Корда, а будь у него свободны руки, еще бы, наверное, и в грудь себя стукнул. – Клянусь женой и дочерьми, слышишь?! Де Карнерри тебе солгал! Знаешь почему? Ведь сегодня я – такой же, как ты, кусок вонючего дерьма, который надо держать подальше от семьи, чтобы, не дай бог, не запятнать ее репутацию! А еще лучше раз и навсегда зарыть глубоко в землю, как и подобает поступать с дерьмом! Твой capo  оказался более справедлив, чем мой, и позволил тебе жить. А де Карнерри решил сразу же избавиться от меня, как только федералы обложили Колабродо со всех сторон! Лишь из-за этого, Тремито, я увез семью в Мемфис, а вовсе не потому что якобы начал сотрудничать с полицией! Чтобы поверить мне, просто взгляни на мою рожу! Видишь на ней хоть один синяк? Нет! Да будь я и впрямь стукачом ФБР, у меня на роже сейчас живого места не осталось бы! Еще раз повторяю: никогда, черт тебя дери, я не ходил на поклон к федералам! Я попросту испугался, что моя жена и дочери будут казнены вместе со мной, вот и все! И никакого, мать его, ФБР!.. Убей меня, Тремито, поскольку я действительно виноват перед тобой, но умоляю: не трогай моих родных! Просто скажи Щеголю, что не нашел их, что они сбежали за границу, или придумай еще какую-нибудь историю!
– А не кажется тебе, Колабродо, что я – последний человек в мире, к которому ты должен обращаться с такой просьбой? – невозмутимо поинтересовался Аглиотти. – Пораскинь мозгами, для чего де Карнерри поручил разобраться с тобой именно мне, а не своим людям? И за это я очень благодарен твоему capo  . Если он и был с кем-то несправедлив, только не со мной. Твоя жена, дочери и бывшая любовница обречены, и уже завтра я отправляюсь в Мемфис. Могу пообещать тебе лишь то, что все они умрут быстрой смертью, как умерла моя жена Долорес и сын Серджио.
– Figlio di bastardo  !!! – брызжа слюной, завопил Корда и начал рваться в разные стороны, едва не выворачивая себе плечевые суставы. – Сучий выродок!!! Тварь!!! Будь уверен, скоро ты подохнешь той же смертью, что и я! Щеголь привяжет тебя к этому крюку, как только ты вернешься из Мемфиса! Колабродо всю жизнь служил семье де Карнерри, и вот где я теперь! А чем ты лучше меня, Тремито?! Такой же корм для червей, который сгниет со мной в одной могиле! Массимо специально поручил тебе эту работу, чтобы лишний раз не подставлять своих парней, а потом избавиться от тебя, как от грязных рваных перчаток! Ты – тупица, ослепленный жаждой мести! Если тебе не жаль себя, так хотя бы не втравливай в это гиблое дело приятелей!
Тулио кивнул на топтавшегося у стены Мухобойку.
– Мне не о чем говорить с тобой, Колабродо… – В отличие от pentito  , его палач являл собой само спокойствие. – Я сказал тебе все, что ты должен узнать, прежде чем умрешь. Все эти годы я позволял тебе жить, потому что такова была воля наших сapi  . Ты тоже прекрасно знал об этом. Но теперь времена изменились, а ты не подготовился к переменам. В гибели моей семьи виноват только я, поскольку мне не удалось защитить от тебя тех, кто был мне дорог. Твои жена и дочки погибнут исключительно по твоей вине. На сей раз ты оказался не в состоянии оградить своих родных от опасности. Никакой слепой мести. История повторилась, только и всего. Прощай. Встретимся в Аду.
Корда продолжал кричать; увещевал Тремито забыть о поездке в Мемфис и бежать без оглядки, пока у него есть шанс скрыться от Щеголя; снова умолял смилостивиться над маленькими беззащитными девочками, старшая из которых лишь в этом году должна пойти в школу… Аглиотти не слушал впавшего в отчаяние Колабродо. Скинув пиджак, Доминик облачился поверх брюк и рубахи в безразмерный, замызганный рабочий комбинезон, оставленный в углу кем-то из докеров. Рядом со спецодеждой отыскалась защитная полумаска, что использовалась обслуживающими пилораму пильщиками. Без лишних раздумий Тремито нацепил полумаску на лицо, а завершил переодевание парой взятых из автораздатчика брезентовых рукавиц-верхонок.
Пока босс подготавливался, Томазо снял со стеллажа небольшую ручную электропилу и проверил ее работоспособность на извлеченной из штабеля доске. После этого показательного теста pentito  сразу прекратил бесполезные мольбы и крики, поник головой и, ослабив руки, безвольно повис на крюке. Лишь губы Колабродо продолжали шевелиться, но что он шептал, было уже не разобрать. Вряд ли жертва молилась, скорее всего, она адресовала своим палачам последние проклятья. Или же прощалась и просила прощения у родных, коим в скором времени также была уготована жестокая смерть.
Доминик взял у Гольджи электропилу, довел ее обороты до максимума, подошел к Тулио и занес бешено лязгающую по шине зубчатую цепь над его правым плечом. Тем самым плечом, на котором когда-то лежала базука, что убила Долорес и маленького Серджио…
Аглиотти и Корда больше не сказали друг другу ни слова, если, конечно, не считать словами безумные вопли терзаемой жертвы. Ранее Тремито доводилось устраивать подобные казни, а затем отсылать расчлененные тела либо родственникам жертв, либо тем, на кого они при жизни работали. Сегодняшняя казнь не относилась к dimostrativi assassini,  и останки Колабродо должны были под покровом ночи отправиться на дно Мичигана. Мухобойка загодя подготовил для этого все необходимое. А пока Доминик орудовал пилой, его приятель сходил с тачкой к мусорной куче и привез оттуда опилок, чтобы рассыпать их по полу, дабы они впитали кровавые пятна и облегчили последующее уничтожение улик.
Тремито называли садистом, но сам он таковым себя не считал, поскольку никогда не испытывал удовольствия от своей работы. Если перед палачом семьи Сальвини не стояла конкретная задача предать жертву мучительной смерти, он обычно убивал ее одним точным ударом. «Профессиональная этика» – так не без иронии оправдывал Аглиотти свою карательную политику.
Казнь Колабродо являлась чем-то средним между этими двумя крайностями. Упиваться страданиями заклятого врага Доминик мог бы долго, поймай он Тулио сразу после гибели Долорес и Серджио. Но теперь чудом выжившего при взрыве отца и мужа обуревала лишь тупая злоба, не перешедшая в ярость даже при виде преподнесенного ему на блюдечке Корда. Однако и дарить ему легкую смерть Аглиотти по вполне понятным причинам не собирался…
Электропила кромсала тело Колабродо всего пару минут – куда меньше, чем до этого жертва наслаждалась последней в жизни сигаретой. Две минуты, по прошествии которых Доминик не ощутил ни победного настроения, ни облегчения. Это было не возмездие и не восстановление справедливости, а всего лишь обычная резня. Далеко не первая в кровавом послужном списке Тремито и, по всем предпосылкам, еще не последняя…

– Мемфис… Далековато, черт побери, – проворчал Томазо, угрюмо взирая на изуродованные останки Тулио Корда. – Эй, Дом, почему ты меня не предупредил, что планы меняются? Я уже сказал ребятам, что мы едем в Миннеаполис.
– Именно туда мы и едем, – отозвался Аглиотти, снимая заляпанную кровью маску и кидая ее в большой пластиковый пакет, куда только что отправились испачканные рукавицы. – Наши прежние планы остаются в силе.
– А как же родственнички этого?.. – Гольджи указал носком ботинка на лежащее перед ним расчлененное тело. – Или мы займемся ими позже?
– О чем ты, Томми? Какие родственники? – Доминик непонимающе уставился на Мухобойку. – Неужели ты всерьез поверил тому, что я говорил Колабродо?
– Ну да, – буркнул громила. – Ведь так и должно быть, раз ты намерен воздать этому вонючему ублюдку той же монетой.
– Я и воздал, – сказал Тремито усталым надтреснутым голосом. – Ты разве не понял этого?
В ответ Мухобойка изобразил жест, который следовало толковать, как «ни хрена я, босс, не понял, но если ты не в духе, Томми может и заткнуться».
– Корда подох, будучи уверенным, что его жена и дети обречены, как и он, – пояснил Аглиотти, заматывая перепачканную электропилу в грязный комбинезон и тоже упаковывая их в мешок с уликами. – Большего мне и не требовалось. Скажи, какую пользу нам принесет казнь семьи Тулио вдобавок к вполне очевидным неприятностям?
– Не нам, а тебе, – поправил его Гольджи. – Неужели тебе не станет легче от того, что ты отплатил за Долорес и Серджио согласно нашим традициям?
– Я чту традиции, – резко ответил Доминик. – Но в данной ситуации только мне решать, соблюдены они или нет. И я говорю: соблюдены. Отец Щеголя – старый дон Джузеппе, вынесший мне смертный приговор, – давно в могиле. Убийца моих жены и сына отныне там же. Массимо в присутствии донов Сальвини и Барберино отменил мой вердикт, и я не имею права мстить Щеголю. А дочери Корда абсолютно не виновны в том, что Тремито позволил врагам добраться до своей семьи… – И, помолчав, мрачно улыбнулся, после чего закончил: – Как видишь, Томми, с кем мне и осталось свести счеты, так это только с собой…

Глава 4

Если вас интересует вопрос, спят ли когда-нибудь призраки, могу честно и открыто заявить: да, спят, но очень редко. Хотя в любом случае, мы – призраки – делаем это чаще, чем среднестатистический житель современной высокоразвитой цивилизации, что давно победила тягу человечества ко сну – как было доказано, главному тормозу научно-технического и прочих видов прогресса. Вот я, например, как характерный представитель нового поколения призраков – тех, что обречены безвылазно томиться в Менталиберте, – сплю примерно одну ночь в три недели. Это невыгодно отличает меня от обычного либерианца, напрочь лишенного подобного атавизма, зато позволяет пусть ненадолго, но отключиться от М-эфира. Чего я при всем желании не могу себе позволить в режиме ментального бодрствования.
В Храме Созерцателя можно завалиться спать где угодно. Старые хозяева церкви Великомученика Пантолеона, утратившей после их ухода последние остатки святости, появлялись здесь исключительно для свершения религиозных служб и обрядов. Нечто вроде вахтового метода: подключился на несколько часов к Менталиберту, оттрубил мессу, дождался смены и отключился. В прежней своей ипостаси храм функционировал круглосуточно, словно электростанция. Что, впрочем, не спасло его от быстрого фиаско, вызванного упрямым нежеланием многогрешных либерианцев посещать церковь.
Надо отдать должное святым отцам, они в поте лица старались завлечь к себе паству и, чтобы оградить себя даже от безобидных мирских соблазнов, не стали оборудовать в храме комнату для отдыха. В церкви вообще не было лишних помещений. Она представляла собой один-единственный зал с непрозрачными мозаичными окнами и массивными деревянными воротами, запирающимися на крепкий пудовый засов. Собственно говоря, только из-за них я и купил у церковников их выставленную на продажу ментальную собственность. Впервые закрыв за собой храмовые ворота, я наконец-то понял, как мне обрести в суетливом Менталиберте долгожданное уединение. А то, что при этом придется спать прямо на полу (нарушать здешнее гармоничное убранство покупкой кровати я счел чистой воды святотатством), являлось всего лишь мелким и вполне терпимым неудобством.
Что давал мне сон в М-эфирном пространстве и почему он вообще нисходил на меня, в то время как миллионы прочих либерианцев могли круглосуточно без устали бодрствовать и радоваться жизни? Во-первых, я уставал и нуждался в периодическом отдыхе, поскольку являлся не М-дублем – ментальной оболочкой пользователя М-эфира, – а был самой настоящей, полноценной личностью. И во-вторых, если обычный либерианец имел возможность выбора, какими качествами наделить свое второе «я», а какие оставить за бортом, то Созерцателю приходилось довольствоваться тем, что он имел. Почти как в реальном мире. Я не контролировал процесс своего рождения и появился в Менталиберте с тем набором качеств, какие не утратил после переселения из моего предыдущего мира в этот. А там, чего греха таить, я любил поспать, поскольку хроническая бессонница тогда еще не вошла в моду.
Ну а в-третьих, мне еще снились сны. Что само по себе было удивительным явлением в Менталиберте, который, по сути, являлся массовой галлюцинацией, передаваемой креаторами пользователям посредством внешних ментальных волн. В моем прежнем М-эфирном мире Терра Нубладо, где мне приходилось спать гораздо чаще, я никогда не видел снов. Здесь же они посещали меня при каждом моем погружении в глубокое забытье. Обычно это были грезы о светлых моментах моего прошлого, но изредка накатывали видения, порожденные неприятными воспоминаниями. А вот абстрактные или пророческие сны почему-то не приходили. Может быть, потому, что с годами я попросту разучился мечтать и фантазировать…
Сегодня мой сон выдался беспокойным. Мне снилось, что я нахожусь на песчаном берегу широкой реки и веду бой с шайкой оголтелых речных пиратов. В руке у меня – двуствольный штуцер устрашающего калибра, с которым я на диво ловко управляюсь. Пираты палят по мне из ружей и револьверов, но я не только легко уклоняюсь от пуль, но и очень метко отстреливаюсь, укладывая негодяев одного за другим.
Ба-ба-ба-ба-ба-бах!..
До моих ушей долетает частый ритмичный грохот. Э, нет, Морфей, врешь: не было у тех пиратов пулемета! Я точно помню, а иначе вряд ли бы мне посчастливилось выйти победителем из той заварухи. Ружья, револьверы, легкие мортиры – этого добра имелось предостаточно, но только не пулеметы…
Ба-ба-ба-ба-ба-бах!..
Впервые за время обитания в Менталиберте события в моем сне начали развиваться по собственному сценарию, а не повторяли те, что когда-то происходили со мной наяву. С чего бы это вдруг? А впрочем…
Ба-ба-ба-ба-ба-бах!..
Да, так оно и есть: это вовсе не пираты раздобыли невесть где чужеродное для их мира, автоматическое оружие, а кто-то упорно ломится в двери моего храма. Сказать по правде, событие тоже по-своему уникальное. И не припоминаю, когда в последний раз мое отдохновение было кем-то прервано. Обычно визиты редких посетителей совпадали с моим трехнедельным бодрствованием, и эти несколько часов сна всегда протекали спокойно.
Я рывком принял сидячее положение и протер глаза. Изрядно позабытое ощущение: быть разбуженным таким вот бесцеремонным образом… Не спеша встав с пола и подобрав расстеленный на нем плащ, я накинул его на плечи и побрел ко входу. Чем замечателен Бульвар, так это тем, что на нем нет ни грязи, ни пыли. Абсолютно. В других приближенных к реальности квадратах все это присутствует, а здесь – идеальная санитарная зона.
Громкий стук продолжался. Я бы ничуть не расстроился, устань посетитель долбиться без толку в храмовые ворота и уйди восвояси; просто зевнул бы да вернулся досыпать положенное. Но нет, либерианец, которому я вдруг понадобился, был настойчив, как трезвонивший будильник – вещица, какую я не видел уже ни много ни мало – более полувека. То есть с момента, как раз и навсегда обосновался в М-эфирном пространстве.
Я отодвинул засов и приоткрыл скрипучую створку ворот. О, этот милый сердцу скрип несмазанных металлических петель! Я нарочно сделал ворота храма такими, хотя изначально они не издавали ни звука. С какой же ностальгической теплотой звучал этот скрип! Ну прямо чистая музыка, честное слово. Переливы моего храмового органа и те не бередили душу так, как трескучие мелодии, проигрываемые воротами.
– А, это ты, – произнес я после того, как увидел, кто ищет со мной встречи в этот ночной час. – Давно не виделись. Ну заходи.
Викки-Кастаньета, прекрасная и смертельно опасная сеньорита Наварро… Мой единственный постоянный прихожанин и одна из немногих, кто в курсе, что Созерцатель – не только оператор альтернативной поисковой системы Менталиберта, но и хозяин маленькой церкви. А я, в свою очередь, посвящен в страшную тайну Виктории, поскольку эта черноволосая девушка-баск вот уже пару лет неизвестно за какие заслуги считает меня своим исповедником.
– Почему так долго не открывал? Созерцал что-нибудь интересное? – спросила Викки, переступив порог храма и дожидаясь, пока я закрою за ней ворота. Я обратил внимание, что ее глаза поблескивают. По-моему, она была пьяна – определить это по запаху в Менталиберте не удавалось, ибо местное пойло не только не вызывало перегар, но еще и обладало весьма приятными вкусовыми качествами. Про отсутствие в этом мире похмельного синдрома, полагаю, можно и не заикаться.
– Нет, просто прилег вздремнуть, – сознался я. – Видел сон, а ты меня разбудила.
– «Прилег…» чего? – опешила Викки. – Я тебя правильно поняла: ты что, спал?
– Разве я не говорил тебе, что регулярно занимаюсь этим? – спросил я.
– Если бы говорил, я бы точно запомнила. – Девушка покачала головой. – Вот теперь я действительно вижу, какой ты, оказывается, древний и закостенелый тип, Созерцатель!
– Хочешь меня уязвить? Бесполезно, – отмахнулся я. – Наоборот, сочту за комплимент, ведь чем древнее привидение, тем оно легендарнее… А ты никак с праздника. Что отмечали?
– Брось прикидываться, как будто не знаешь! – всплеснула руками Наварро. – Ведь ты следишь за мной с того самого дня, как мы впервые встретились, разве не так? Ну же, признайся, что я права! Давай, говори: «Виктория, свет моих очей, ты целиком и полностью права»!
Точно, пьяна. Впрочем, это можно было определить еще по стуку – раньше Викки никогда не колотила в мои ворота с такой настырностью. И тем паче не вынуждала меня в чем-либо ей признаваться… Давненько я не общался с пьяными девушками, что верно, то верно. Хотя, конечно, не так давно, как видел последний в своей жизни будильник.
– Присядь, – попросил я прихожанку, указав ей на ближайшую скамью у стены и усаживаясь сам.
– Не сяду, пока не ответишь на мой вопрос! – уперев руки в боки, воспротивилась Викки. Дай ей сейчас в руки скалку, была бы вылитая разгневанная супруга, допытывающая мужа, где он, подонок, шлялся всю ночь.
– Хорошо, будь по-твоему. – Спорить с упрямой баскской красавицей было столь же бесполезно, как и плыть вверх по Ниагарскому водопаду. – Виктория, свет моих очей, должен признаться, что иногда я присматриваю за тобой. Но не тогда, когда ты переодеваешься или принимаешь душ, клянусь. Можешь быть спокойна: Созерцатель – не извращенец.
– Да ладно, чего там, разве это извращение? Если и было разок, я не в обиде, – расплылась в улыбке Кастаньета, вмиг подобрев и послушно усаживаясь рядом. – Я из нашего бара иду, из «Старого маразматика». Кликами вот разжилась и решила счетчик немного назад отмотать, друзей угостить. У нас так полагается: раз разбогател, значит, не скупись. Я ж теперь в «Дэс клабе» – персона номер два после Демиурга. Хочешь, мнемоампулу подарю о своей последней прогулке? Это ведь я за счет нее так разбогатела. Демиург сам не ожидал, что клип о налете на картель макаронников станет в Менталиберте настолько популярен, вот и загоняет теперь мои мнемоампулы по тройной цене.
– Видел я твою прогулку, – признался я. – Причем вживую, а не в записи. Уж прости, не мог удержаться от соблазна и пропустить такое зрелище. Никак не наиграетесь со своим Демиургом? Неужели ты и твои друзья согласились на танатоскопию  только ради того, чтобы трепать в М-эфире нервы серьезным деловым людям?
– Только не надо морализировать, дедушка, – фыркнула Викки. – Подумаешь, добавили огонька в скучную вечеринку. Что тут такого? Как наиграемся, займемся чем-нибудь общественно полезным. Например, станем старушек через Бульвар переводить, ха!.. Давай-ка лучше выпьем. Я тут принесла тебе немного.
Она вытащила из внутреннего кармана жакета плоский початый флакончик с виски, открутила на нем пробку и сделала пару глотков прямо из горлышка. После чего протянула бутылочку мне.
– Ты ведь знаешь, что я не пьянею, – напомнил я. Это была сущая правда, а благодарить за такую физиологическую особенность моего ментального организма следовало креатора последнего мира, в котором мне довелось жить до Менталиберта.
– Тем более глупо отказываться, – пожала плечами Виктория. – Пей и ничего не бойся. А то мне неловко одной, из горла, да еще в церкви… Извини – в Храме Созерцателя.
Я обреченно вздохнул, взял бутылочку и на секунду приложился к ней. Напиток имел вкус свежего персика и совершенно не обжигал горло, хотя на этикетке крупными буквами было выведено «Джек Дэниэлс». Разумеется, с припиской «М-вариант, радикально измененный вкус».
– Молодец, – похвалила меня Кастаньета, забрав бутылку и поставив ее рядом с собой на скамью. – Кажется, мы с тобой впервые за два года вместе выпиваем.
– Угу, – кивнул я, прислушиваясь к собственным ощущениям. Чем черт не шутит, а вдруг проклятье вечной трезвости исчезло и в моей жизни стало одной радостью больше? – Только тост произнести почему-то забыли.
Я ненадолго прикрыл глаза и совершил мысленный экскурс по Бульвару до бара «Старый маразматик». Не знаю, зачем я выбрал именно этот маршрут. Возможно, спонтанно, подобно тому как задумавшийся на улице человек провожает глазами летящую птицу. Однако, когда взгляд Созерцателя достиг нужной точки, ему открылось кое-что любопытное.
– Что-то рановато ты друзей бросила, – заметил я, пронаблюдав, как шумная компания одноклубников Наварро дружно усаживается в многоместный омнибус с рекламой квадрата Гавайи на боку. – Они вон через минуту будут загорать, пить дайкири и в океане плескаться. И охота было убегать от них в разгар вечеринки, чтобы ехать через весь Бульвар, в мрачную обитель самого скучного либерианца в М-эфире?
Кастаньета промолчала. Это было настолько на нее не похоже, что я тут же открыл глаза, вернув таким образом свое сознание обратно в Храм, и посмотрел на притихшую прихожанку. Виктория сидела, прислонившись к стене, и задумчиво крутила в пальцах бутылочную пробку. Я знал, что девушка прекрасно расслышала вопрос, и не стал его повторять, как и торопить Викки с ответом. Странная пауза, как и само появление Кастаньеты этой ночью в Храме Созерцателя.
– Давно хотела тебя кое о чем спросить, – наконец заговорила она. Голос ее утратил былую иронию и стал серьезным. – Но только теперь решилась на это. Причем не здесь, а почему-то в «Старом маразматике», прямо на вечеринке. Вдруг ни с того ни с сего втемяшилось в голову: иди и спроси! Вот и пришла… Кто ты, Созерцатель? Ведь ты не статист, играющий роль интерфейса продвинутой поисковой системы. И не обычный либерианец, который прыгает из квадрата в квадрат, надеясь за свою короткую жизнь успеть обойти весь Менталиберт. Ты практически безвылазно сидишь в своем Храме, однако знаешь обо всем, что творится в М-эфире. И ты не принадлежишь к администрации, иначе уже давно сдал бы меня и моих друзей квадрокопам. Так кто ты есть на самом деле? Только, пожалуйста, не говори, что призрак, тень давно покинувшего Менталиберт пользователя – я два года слышу от тебя эту ерунду и никогда в нее не верила.
Теперь настал мой черед впадать в замешательство и брать время на обдумывание ответа. Виктория была замечательной девушкой и моим другом. Но при всем при этом наши отношения являлись не настолько близкими, чтобы я мог позволить себе быть с ней абсолютно откровенным…
Я прознал о появлении в Менталиберте «Дэс клаба» гораздо раньше, чем Виктория узнала обо мне. Вряд ли кто-то еще, кроме меня, заметил легкое возмущение М-эфирного поля, когда первый из членов этого клуба – Демиург, – прошел процедуру танатоскопии (ее истинное название я выяснил гораздо позже, от Наварро) и поселился в Менталиберте. За Демиургом последовали другие, коих на сегодняшний день насчитывалось ровно два десятка.
Я ощущал появление в М-эфире каждого нового «мертвеца», поскольку все они являлись со мной одного поля ягодами. С той лишь разницей, что я был старше их первенца-Демиурга на сорок два года, а Менталиберта – на пятнадцать лет. В действительности это я должен носить первый порядковый номер в этой компании, но ни Кастаньета, ни ее одноклубники понятия не имели, что впервые танатоскопия была проведена в далеком две тысячи восьмом году. Просто тот темный гений, что превратил меня в заложника М-эфира и через четыре десятилетия поставил данную процедуру на поток, никогда не рассказывал обо мне своим нынешним пациентам.
Впрочем, кое-что им было все-таки известно. А что именно, я выведал от Виктории только сейчас, хотя прежде считал, что хорошо изучил «Дэс клаб» и его неугомонных членов.
– Думаю, я знаю, кто ты такой, – проговорила Кастаньета, не дожидаясь, пока я отвечу. Взятая мной пауза затянулась почти на минуту. Я элементарно не ожидал такого поворота нашей беседы и потому был поставлен в тупик. – Ты – тот самый Черный Русский, имя которого постоянно отображено на наших лок-радарах. Демиург уверяет, что тебя не существует и что ты – всего лишь шальной ментальный импульс, прорвавшийся в М-эфир во время танатоскопии председателя «Дэс клаба» и до сих пор блуждающий в Менталиберте под случайно сгенерированным именем. Что-то типа непредсказуемой и неустранимой помехи, произошедшей по вине плохо настроенного сентенсора, но предотвращенной на последующих процедурах. Импульс навечно отпечатался в ментальном поле и с тех пор стабильно улавливается нашими лок-радарами.
– Черный Русский? – насторожился я. И неспроста. Девушка будто завела со мной старую детскую игру «горячо – холодно», взявшись догадками выцеживать из меня правду. С умыслом Викки это делала или нет, неизвестно, но я был заинтригован и невольно пошел у нее на поводу. – Не понимаю, о чем ты толкуешь. Я знаком лишь с одним Черным Русским – тем, которого можно встретить в любом баре. Да ты наверняка тоже с ним встречалась и даже целовалась: две части водки, часть кофейного ликера и несколько кубиков льда.
Кастаньета обиженно сверкнула глазами, а затем оттянула манжет жакета, включила на лок-радаре голографический дисплей, развернула на максимум спектр его изображения и ткнула пальцем в открывшийся моему взору список имен.
– Вот он – Черный Русский! Взгляни и убедись, что я не шучу! – сказала она при этом. – В самом низу списка. Тот, чье имя серым шрифтом написано.
Рядом с одноклубниками Наварро, чьи фотопортреты на лок-радаре отмечались яркими цветными подписями, мифический Черный Русский был изображен в образе темного силуэта с нарисованным поверх него вопросительным знаком. Однако имя у «шального импульса» имелось вполне конкретное. И действительно, самое что ни на есть русское…
С годами мои чувства изрядно притупились, и сегодня вызвать у меня удивление могло лишь из ряда вон выходящее событие. И даже когда подобное случалось – крайне редко, но я еще натыкался на весьма любопытные для себя вещи, – дождаться моей эмоциональной реакции на них было уже невозможно. Виктория тоже не стала исключением и не узрела смятение Созерцателя, когда он прочел то, что было написано бледным шрифтом под таинственным портретом.
Арсений Белкин.
Обычное русское имя, каких в России, наверное, сотни, а то и тысячи. Более того, когда-то я даже знал человека с таким именем. Правда, он очень давно умер… И не подозревал, что доведется вновь столкнуться с этим типом спустя почти полвека, в Менталиберте, да еще при таких обстоятельствах.
Арсений Белкин – так продолжали бы звать меня сегодня, не сбеги я в свое время из России и не погибни в окрестностях Лондона осенью две тысячи восьмого года.
– Так это и есть ваш Летучий Голландец? – усмехнулся я, хотя внутри у меня все трепетало от противоречивых ощущений. Я гадал, как отреагировать на столь невероятное открытие: сказать Викки правду или уйти в «несознанку». – Призрачный член «Дэс клаба», информация о котором постоянно поступает на ваши лок-радары? Погоди-ка, но если они обнаруживают присутствие Черного Русского и даже определяют его имя, значит, по идее, должны фиксировать и его координаты.
– Поэтому Арсений Белкин и числится призраком, так как его координат не может вычислить сам Демиург. А уж он-то способен любого либерианца вывести на чистую воду, – развела руками Кастаньета. – Где бы мы с друзьями ни находились, в какой бы квадрат ни отправились, на наших лок-радарах везде горит отметка Черного Русского. Такое впечатление, что он всегда незримо присутствует рядом с нами.
Впервые за долгое время произнесенное всуе, мое исконное имя пробрало меня, словно волна жара – зашедшего в парилку, а перед этим продрогшего на морозе человека. Действительно, в подаренных нам при рождении именах присутствует некая мистическая сила, ощутить которую можно даже в М-эфирном мире. Особенно когда в последний раз тебя величали этим именем так давно, что и не упомнить.
– В общем, ты решила, что раз Созерцатель называет себя привидением, значит, он и есть тот загадочный Черный Русский… как его?… Арсений Белкин? – Мое скрытное поведение было продиктовано интуицией. Не бог весть какой советчик, но поскольку в данный момент здравомыслие отказывалось работать, приходилось полагаться на природное чутье. А оно рекомендовало оставить пока все, как есть.
– А что, разве не так? – Похоже, сеньорита Прозорливость чувствовала себя куда увереннее, нежели загоняемый ею в угол Созерцатель. – Где твой М-паспорт? У всех без исключения либерианцев есть М-паспорт. Даже у меня и Демиурга, хотя мы, как и все «мертвецы», полностью независимы от алгоритмов входа и выхода. Но только не от квадрокопов, которые могут где угодно подвергнуть нас проверке.
– Наверное, если я скажу, что потерял свои документы, ты мне не поверишь? – Я попытался робко отшутиться.
– О-о-очень смешно! – съехидничала Виктория. – Объясняю тебе, дедушка, прописную истину. Через какой бы М-транслятор пользователь ни подключался к Менталиберту, ему всегда – подчеркиваю, всегда! – автоматически выдается М-паспорт. Это здесь, ежели у тебя хватает мозгов, ты можешь шифровать его данные, подделывать их и тому подобное. Но ни выбросить, ни потерять свое удостоверение личности ты просто физически не способен. Разве только вместе с головой, но и то останется дубликат на заднице или в подмышке.
М-паспорта либерианцев представляли собой едва заметный пигментный рисунок на кожном покрове, считываемый посредством особого излучения полицейских фонарей-идентификаторов. Строго индивидуальные клейма размером с электрическую розетку припечатывались каждому М-дублю на все перечисленные Кастаньетой участки тела. При желании можно было хорошенько приглядеться и рассмотреть эти метки невооруженным глазом. Еще на одной из наших первых встреч глазастая Викки обратила внимание на девственную чистоту моего лба, чему, конечно же, несказанно удивилась. Пришлось сознаться, что и в интимных местах у Созерцателя кроме волос и шрамов тоже нет ничего лишнего. В тот раз Наварро лишь озадаченно почесала макушку и поверила моей сказке о неклейменом привидении. Но, как теперь выяснилось, все это время Викки разрабатывала свою версию моих анатомических странностей.
– Понятия не имею, что тебе ответить, – вконец растерялся я. Это в готических романах призраки только и ждут момента, чтобы поведать о себе душераздирающую историю. Меня же, наоборот, не тянуло выкладывать свою биографию, даже когда нашелся человек, готовый выслушать мои откровения. Очевидно, Созерцатель являлся неправильным призраком, но тут уже ничего не попишешь. – Сообщить тебе что-то новое я не в силах. Как и ваш Черный Русский, я – такой же продукт уникального технического сбоя. Автоном, чей хозяин безвозвратно покинул Менталиберт почти пятнадцать лет назад. Но по неведомой причине аннулирование М-дубля этого пользователя прошло некорректно, и я остался здесь таким, каков есть. Этим, и ничем иным, объясняется отсутствие у меня паспорта. Должен тебя огорчить, но с Черным Русским я не знаком и не в состоянии обнаружить его в М-эфире. Может быть, он и впрямь существует, а может, Демиург прав и ваши лок-радары ловят лишь ментальную помеху.
Викки, разумеется, мой ответ изрядно огорчил. Насупившись, она залпом допила остатки «персикового» виски, засунула пустую бутылочку в боковой карман, решительно поднялась со скамьи и направилась к выходу.
– Вранье! – не оборачиваясь, громко прокричала Виктория на весь Храм. Голос обиженной прихожанки эхом заметался под каменными сводами. От этого казалось, будто не Викки, а статуя великомученика Пантолеона и изображенные на стенах святые взялись хором укорять меня в содеянном мелком грехе. – Ты всегда мне врал и опять врешь! Почему? Разве я хоть раз солгала тебе? Нет, ведь я считала, что мы – друзья! Видимо, ошибалась… Извини, но я не могу быть другом тому, кто мне не доверяет. Прощай!
Лязгнул отпираемый засов, ворота издали дежурный скрип, а затем с грохотом захлопнулись, и я вновь очутился в привычной тишине. Но теперь она показалась мне не такой уютной, как раньше. Каменный Пантолеон и нарисованные святые продолжали взирать на меня в отблесках несгорающих свечей с немым укором, разве что головами не качали. И не припоминаю, чтобы за полтора десятка лет мой Храм выглядел когда-нибудь таким недружелюбным.
– Чего уставились? Что, никогда не видели взбалмошную пьяную девку? – проворчал я и махнул рукой на безмолвных свидетелей: – А ну вас! Вы еще будете мне на совесть давить! Вот погодите, соберусь однажды и перекрашу стены во что-нибудь жизнерадостное. Посмотрим, что тогда запоете!
Я прогулялся до ворот, вновь запер их и вернулся на то место, где четверть часа назад предавался сну. Но Морфей, видимо, решил, что на сегодня его рабочая вахта окончена, и слинял, не дожидаясь утра. Я закрыл глаза, но, поняв, что о сне можно забыть, не нашел иного занятия, как мысленно догнать Викторию, дабы выяснить, сильно ли она оскорбилась.
Кастаньета не стала ловить кэб, чтобы присоединиться к друзьям, отправившимся в квадрат Гавайи, а неторопливо брела по Бульвару, понурив голову и глядя себе под ноги. Народу в этот час на главной улице Менталиберта (Бульвар жил по гринвичскому времени) шлялось мало, но это была всего лишь очередная волна затишья, никак не связанная с предрассветным часом. Толчея могла возникнуть здесь в любую минуту. И только по преобладанию в толпе азиатских либо европейских и африканских лиц можно было судить, в каком полушарии Земли наступает ночь – самое подходящее время для походов по развлекательным квадратам М-эфирного мира, – а в каком – самый разгар трудовых будней. Но это, конечно, был лишь отчасти верный критерий, пригодный для приблизительных вычислений.
– Мерзавец! – бухтела под нос Викки. – Знаю, что сейчас ты меня слышишь, да и черт с тобой! Можешь так и написать на воротах своего Храма: «Здесь живет самый отъявленный мерзавец и лжец»! И пусть каждый в Менталиберте это увидит! Урод ты, а не призрак! Несчастный Квазимодо в своей убогой церкви! Трусливый неудачник, который мог бы жить, как все нормальные либерианцы, но панически боится свободы! И правильно: она не для таких несчастных слабаков, как ты!..
Не иначе, я и впрямь крепко разозлил Кастаньету. Однако на что она вообще надеялась, приставая ко мне со своими расспросами? Я к ней в друзья не набивался – это Викки нравилось приходить сюда и беседовать о том, о сем с пожилым призраком.
Впрочем, разве ее визиты не доставляли мне радость? Да, доставляли, чего там скрывать. Но где это видано, чтобы прихожанин устраивал допрос своему исповеднику, да еще в стенах его же Храма?! А с другой стороны, почему бы и нет, если тот и другой являются друзьями… Все-таки я действительно стал чересчур мнительным: взял и ни за что, ни про что обидел девушку. Кто обязывал меня хранить эту конспирацию? Никто. Во всем виновата моя боязнь привлекать к себе внимание и навлечь на свою голову лишние неприятности. Отсюда следует, что Виктория права: я действительно был трусом, готовым пожертвовать ее дружбой, только бы сохранить привычный и необременительный для себя порядок вещей.
Нет, так дело не пойдет. Надо будет при следующем визите Кастаньеты непременно извиниться перед ней и во всем признаться. Вот только состоится ли он, этот визит? Баски – народ гордый, и горе тому, на кого они затаят злобу.
Я покачал головой и оставил Викки наедине с ее обидами. В конце концов, это попросту неэтично – подсматривать за кем-то исподтишка, будь он хоть другом, хоть посторонним человеком. Нынче и без того выдалась насыщенная событиями ночь. Я пережил прямо-таки целый шквал ностальгических воспоминаний. Сначала был разбужен посреди ночи, чего со мной не случалось с незапамятных времен. Затем – пожалуй, самая впечатляющая новость – узнал, что лок-радары «Дэс клаба» фиксируют присутствие Созерцателя в Менталиберте, да еще под настоящим именем, известным лишь единицам. Кого благодарить за это рассекречивание, я догадывался, ибо список подозреваемых был предельно короток и состоял всего из пары имен.
Ну и напоследок, впервые за долгие годы согласия с собственной совестью я пережил с ней первую размолвку. После стольких лет молчания эта стерва вдруг возвысила свой недовольный голос и принялась чихвостить меня, словно старая склочница! Мне следовало срочно придумывать способ, как ее угомонить, а иначе моему гармоничному душевному равновесию грозил настать конец. При всем разнообразии букета захлестнувших меня воспоминаний Созерцателю такая ностальгия была даром не нужна…

…А все же грех Арсению Белкину сетовать на незавидную судьбину, поскольку не каждому неудачнику доводилось загубить себе жизнь столь изощренным способом. И пусть в написании моей уникальной биографии поучаствовали многие люди – как обычные, так и, без преувеличения сказать, великие, – основную сюжетную канву для нее состряпал все-таки я. Это мне, тридцатилетнему романтику с большой дороги, пришла идея ограбить тот злосчастный броневик с алмазами, что принадлежал могущественной медиа-корпорации «Терра». А после получить пулю в голову и угодить на операционный стол профессора Элиота Эберта – гениального нейрохирурга, работающего на атакованную мной корпорацию и позарез нуждающегося в лабораторном материале для своих безумных экспериментов. В две тысячи восьмом году Элиот провел на мне – остывающем трупе – первую процедуру танатоскопии и сумел записать и сохранить предсмертные ментальные импульсы моего мозга, в коих была закодирована вся информация о моей личности. А через много лет тот же Эберт и его коллеги создали на базе этого экспериментального материала первого человека, которому довелось воскреснуть в виртуальном мире, сотворенном в только что открытом «Террой» М-эфире, именуемом в те годы ВМВ – Внешними Ментальными Волнами.
Если быть точным, то их первооткрывателем был германский академик Альберт Госс – светило мировой медицины. Он обнаружил окружающее нашу планету ментальное поле и сконструировал прототипы оборудования, что позволяло людям осуществлять при помощи ВМВ телепатическую связь друг с другом. Не получив, однако, должной признательности, академик с расстройства продал патент на свое открытие дальновидной «Терре», а сам с головой ушел в медицинские исследования, где впоследствии снискал гораздо большую славу. А медиа-корпорация подпрягла на разработку материалов Госса его бывшего коллегу Эберта. Получив в распоряжение высококвалифицированный персонал и неограниченный бюджет, Элиот в обстановке строжайшей секретности – «Терра» планировала монополизировать рынок внедрения в жизнь М-эфирных технологий – взялся закладывать фундамент современного Менталиберта.
Вскоре стало понятно, насколько огромен потенциал М-эфира. Но осваивать его и исследовать свойства непознанной субстанции было решено с простого – с игр, созданных на ее основе. Так появились первые симуляторы жизни – симулайфы, фантастические виртуальные миры, к которым пользователи подключались посредством запущенного в широкую продажу М-эфирного оборудования. В отличие от аналогичных интернет-развлечений в симулайфе игрок действительно жил,  а не играл в интерактивную игру на мониторе своего компьютера или видеоприставки. Надо ли говорить, насколько популярными стали сотворенные «Террой» ментальные игровые вселенные?
В первую очередь для их создания требовался креатор – человек, обладающий максимально развитым, гибким и активным воображением. Отыскать таких людей оказалось отнюдь не просто: было доказано, что построить у себя в голове предельно реалистичный, грандиозный и детализированный мир – даже по готовому сценарию – способны очень и очень немногие люди. Воистину талантливых креаторов отбирали путем тщательного тестирования и практически боготворили, помещая в максимально комфортные условия для работы и назначая огромные оклады и пенсии. Богатые фантазии креатора обретали М-эфирную форму, доводились до идеала целым штатом дизайнеров и корректоров и передавались подключенным к М-эфиру пользователям. А они в образе ментальных двойников-дублей путешествовали по симулайфам, понемногу привыкая жить двойной, а то и более жизнью.
Такими были первые симулайфы, отдельные М-эфирные образования, еще не объединенные в общую сеть – Менталиберт – и принадлежащие исключительному монополисту – «Терре». В одном из симулайфов Элиот Эберт и воскресил меня, возродив личность неудачливого грабителя Белкина из записанного четверть века назад ментального импульса, издаваемого мозгом умирающего человека. В реальности мое тело давно истлело в могиле, а в М-эфире я начал новую жизнь таким, каким я был на момент своей гибели – здоровым и еще полным надежд тридцатилетним мужчиной.
Мое посмертное существование выдалось отнюдь не легким. Мало того, что долгое время меня держали в неведении, заставляя верить, будто Арсений Белкин живет в загробном мире, так еще и вынуждали заниматься малоприятной работой по поддержанию порядка в симулайфе Терра Нубладо. Я был в нем кем-то вроде судьи и палача в одном лице. Я штрафовал игроков, которые играли не по правилам. А точнее, попросту отстреливал их (симулайф являл собой некую интерпретацию американского Дикого Запада) и тем самым, фигурально выражаясь, удалял нарушителей с игрового поля.
Затем волею судьбы меня переселили из Терра Нубладо в другой симулайф. И хоть он, в отличие от предыдущего, был откровенно сказочным, там я наконец-то обрел долгожданную свободу от всех обязательств перед «Террой» и даже сумел полюбить и создать семью, как бы абсурдно это не выглядело для персонажа М-эфирного спектакля. Однако не надо забывать, что если для кого-то симулайф считался только игрой, то для меня он с момента воскрешения был полноценной и единственной жизнью. И я всячески стремился прожить ее так, как всегда мечтал, но по собственной глупости лишил себя шанса сделать это в реальности.
Оглядываясь назад, сегодня можно уверенно сказать, что те пять лет, которые я прожил в образе сказочного Героя (не то чтобы слишком благородного, но все же куда более положительного, чем грабитель Белкин и жестокий судья Терра Нубладо), были самыми счастливыми годами в моей непутевой жизни. Я осознавал, что ни одна игра не длится вечно, и был готов к тому, что мое пребывание в этом замечательном симулайфе рано или поздно подойдет к концу. Так однажды и произошло. В один прекрасный день – хотя какой он, к чертовой матери, прекрасный? – я отправился дальше, на просторы Менталиберта, уже оформившегося к тому времени в прообраз современного М-эфирного океана.
Пока я целую пятилетку размахивал мечом, гоняя по своему уютному мирку всякую нечисть, и сожительствовал с красавицей-эльфийкой, в реальности многое изменилось. «Терра» лишилась монополии на свои разработки, правда, сохранив на себе «майку лидера» в начатой вслед за этим гонке по освоению М-эфирного рынка. Симулайфы ныне плодились как грибы, поскольку ушлая медиа-корпорация открыла первый в мире институт по подготовке креаторов и начала выпускать их оттуда целыми партиями. И каждый выпускник горел желанием основать в ментальном пространстве как минимум один, а особо плодотворные – и по нескольку миров. Естественно, формирование ментальной мультивселенной нуждалось в срочном упорядочивании, для чего и был сформирован в Лондоне Международный Административный Совет по контролю над М-эфирным полем Земли. Он выдавал креаторам лицензии на право работы в Менталиберте и поддерживал порядок на Бульваре – центральном узле новообразованной ментальной структуры – и тех ее подразделениях, куда был открыт беспрепятственный доступ административным надзирателям – квадрокопам. В частных квадратах обязанность следить за порядком перекладывалась на их владельцев. Но если от либерианцев поступали жалобы о творимом там произволе, власти Менталиберта лишали хозяев права на неприкосновенность собственности и пресекали беззаконие, вплоть до полного удаления проблемного квадрата из М-эфира.
Благодаря своей уникальности я – по сути, живой мыслящий человек – сумел без проблем выдать себя за обычного статиста, искусственного служаку, коих на Бульваре было пруд пруди. Чему в немалой степени способствовало отсутствие у меня подключенного к М-эфиру реального тела и, как следствие этого, либерианского паспорта. Спасибо моим бывшим покровителям – они снабдили меня неплохим выходным пособием, которого мне вполне хватило на покупку жилья. Как и любой другой либерианец, я мог при необходимости обходиться без пищи, но не был лишен остальных человеческих слабостей. Иногда я покидал Храм, чтобы развеяться: заглянуть в ближайший бордель-сауну (здесь это считалось вовсе не злачным местом, а вполне респектабельным заведением) или библиотечный бар. Иные общественные места меня не интересовали.
Квадрокопы ко мне практически не наведывались. А если и заглядывали на огонек, я выдавал себя не за хозяина, что при отсутствии паспорта являлось попросту невозможно, а за сторожа-статиста, нанятого владельцем для присмотра за его ментальной собственностью. Копы пожимали плечами и уходили. А что им еще оставалось? Просрочек по оплате аренды бульварной площади у анонимного содержателя пустующей церкви не было, других же претензий администрация ему предъявить не могла.
Откуда квадрокопам было знать, что сторож и владелец Храма Созерцателя – одно и то же лицо? Я зарабатывал на оплату аренды и свои мелкие жизненные радости за счет своего дара видеть  Менталиберт целиком и проникать мыслью в любые его уголки, даже закрытые от посторонних глаз непроницаемыми М-рубежами. Этот талант помогал мне работать на порядок эффективнее любых М-эфирных поисковых систем, однако, чтобы не создавать им открытой конкуренции, я общался лишь с узким кругом доверенных клиентов, с которых, разумеется, брал – а точнее, драл – достаточно высокие гонорары за свои услуги. Никто не противился, поскольку добываемые мною сведения того стоили. То, что пользователю не удавалось добыть по официальным каналам, он мог обнаружить через меня, причем со стопроцентной гарантией. Моя репутация надежного альтернативного поисковика была безупречной, и, стало быть, я имел право устанавливать свои тарифы.
В ментальном мире для меня не существовало тайн, а если я о чем-то не знал, значит, данная информация была мне даром не нужна. В чем крылся секрет моей сверхпроницательности, объяснить сложно. Причин тому могло быть много. Но, на мой взгляд, самая логичная выглядела следующим образом. Очутившись в Менталиберте на раннем этапе его активного формирования и упорядочивания, я – полустатист, полулиберианец – невольно стал частью этой сложной структуры. Можно даже сказать, это она сформировалась вокруг меня, а не наоборот.
Сознание Созерцателя являло собой нечто вроде горсти песка, брошенной в жидкий бетон М-эфира и полностью растворенной в нем. Это мизерное вкрапление никак не влияло на свойства раствора, зато позволяло мне находиться одновременно везде и всюду. Только лок-радары членов «Дэс клаба» сумели обнаружить мой размытый след, и то лишь потому, что ментальные волны прошедших танатоскопию «призраков» отчасти совпадали. Для прочих не знакомых со мной либерианцев я был и оставался обычным статистом, смотрителем заброшенной церкви на Бульваре.
Забавные выкрутасы порой выписывает жизнь, не правда ли? В реальном мире мне было суждено дожить до тридцати лет, в М-эфирном я прожил в полтора раза дольше этого срока. На сегодняшний день я видел сотни искусственных миров, однако уже полвека не бывал в настоящей реальности – мире, где мне довелось родиться и прожить больше трети собственной жизни. Я даже понятия не имел, где и у кого хранится сегодня мое загрузочное досье – то самое, что было создано методом танатоскопии в две тысячи восьмом. Не исключено, что оно давно утрачено и мне при всем желании не суждено попасть на Полосу Воскрешения. Первая же моя гибель в Менталиберте грозила стать для меня последней, поскольку для восстановления такого досье требовались либо его копия, либо новое М-дублирование оригинального пользователя. И если насчет первого спасительного варианта во мне еще теплилась надежда, то по поводу второго все было предельно ясно.
В этом плане члены «Дэс клаба» имели передо мной преимущество: они точно знали, что копии их досье находятся в надежном месте и в случае чего будут оперативно отосланы на Полосу Воскрешения. Такое условие было прописано в контрактах, заключенных Викки и ее одноклубниками с частным институтом Элиота Эберта. До сей поры престарелый профессор-нейрохирург исправно исполнял взятые на себя обязательства. Однако в ночь моей ссоры с Викки – весьма дурацкой ссоры, надо заметить – я еще не подозревал, что минуют сутки, и все до одного контракты Эберта с двадцатью «мертвецами» будут аннулированы.
Я лежал на полу в своем Храме, вяло переругивался с ворчливой совестью и не ведал, что уже завтра моему спокойному существованию придет конец и я окажусь втянут в войну, аналогов которой в Менталиберте еще не было.
В мой новый мир готовилось войти чудовище, в сравнении с которым даже самый свирепые драконы сказочных гейм-квадратов выглядели беззубыми птенчиками. Кровавый Мичиганский Флибустьер и впрямь мог считаться в М-эфире монстром из другой реальности. Той реальности, где за пролитую кровь не начисляли очки опыта, а отправляли прямиком на электрический стул. Доминику Аглиотти довелось побывать в камере смертников, а вот в Менталиберте – пока ни разу. Но, как и положено матерому хищнику, Тремито быстро осваивался в незнакомой среде. Осваивался, чтобы учинить здесь беспрецедентную охоту за головами, причем не игрушечную, а самую что ни на есть натуральную…

Глава 5

Полученная Аглиотти фотография Элиота Эберта была сделана несколько лет назад. Доминик понял это, едва увидел, как выглядит профессор сегодня. Похоже, работавшие на де Карнерри сборщики информации не утруждали себя долгими поисками и всучили Щеголю устаревшие сведения, почерпнутые, не иначе, из публичных источников. На фото Доминика Эберт представлял собой довольно бодрого старика с ясными глазами и жизнерадостной улыбкой. Профессор, которого Аглиотти встретил в Миннеаполисе, был настолько немощным и обрюзгшим, что поначалу Тремито даже усомнился, а тот ли это Эберт, какой им необходим.
Взявшись по прибытии на место изучать обстановку, Доминик перво-наперво заставил Мухобойку проехать, не останавливаясь, мимо профессорского дома, чтобы определить степень риска при возможном насильственном вторжении к объекту. Район частных владений, где проживал Элиот, сплошь состоял из однотипных двухэтажных домов с верандами и выходящими на улицу аккуратными газонами. Их разделяли ряды невысоких подстриженных кустиков. Не слишком фешенебельное местечко, но вполне подходящее для проживания директоров маленьких институтов и прочей не бедствующей интеллигенции. Сам Тремито скрывался сегодня в подобном районе, разве только дом у него был одноэтажный да газон не такой широкий.
Приятели заметили хозяина нужного им особняка сидящим на веранде в инвалидном кресле с поникшей головой и закрытыми глазами. Колени старика укутывал толстый плед, а к спинке кресла была приторочена стойка с капельницей. Она, а также изможденное, со впалыми, как у трупа, щеками лицо профессора выдавали, что у него серьезные проблемы со здоровьем. Издалека и вовсе могло показаться, что Эберт мертв. Однако присматривающая за ним молодая полноватая женщина, что маячила в кухонном окне позади Элиота, не проявляла беспокойства, из чего следовало, что старик просто дремлет.
– Останови! – осененный внезапным решением, потребовал Доминик у водителя. – К черту все, пойдем сыграем в открытую. Боюсь, пока мы настроимся на беседу с этим мозгоправом, он и без нас Богу душу отдаст.
– Мне-то что? Ты – босс, тебе виднее, – как всегда, не стал спорить Гольджи. После чего затормозил и сдал автомобиль немного назад, припарковав его возле посыпанной гравием дорожки, которая пролегала через газон и упиралась в крыльцо профессорского дома.
Тремито нацепил на нос большие, в пол-лица, солнцезащитные очки – мало ли что? – покинул машину и зашагал к веранде. Томазо, не слишком обрадованный спонтанной инициативой босса, заблокировал дверцы и последовал за Аглиотти.
– Свяжись с Чико и остальными, передай, чтобы торчали в мотеле и ждали нашего приезда, – обернувшись, наказал Доминик Мухобойке. – Скажи, постараемся вернуться через пару часов. Если задержимся хотя бы на час, пусть выдвигаются к институту и делают то, что должны.
– О’кей, – откликнулся Гольджи и полез в карман за видеосетом…
Дремота старика была неглубокой, и он, расслышав скрип гравия под ногами незнакомца, открыл глаза, когда Тремито находился еще на полпути к веранде.
– Профессор Эберт? – поинтересовался Доминик, заметив, как хозяин, прищурившись, пялится на него спросонок растерянным взглядом. Женщина в доме в свою очередь заметила Аглиотти и Гольджи и пропала из поля зрения, видимо, направившись встречать нежданных визитеров. – Элиот Эберт, я не ошибаюсь?
– А, это опять вы, черт бы вас побрал! – раздраженно прогнусавил старик. Тремито в недоумении изогнул бровь, но, к счастью, не угодил в неловкое положение, поскольку хозяин тут же пояснил, за кого он принял идущего к нему человека в элегантном строгом костюме: – Ну что еще от меня нужно ФБР? Мы ведь, кажется, давно разобрались с тем, что танатоскопия – абсолютно законная процедура! Разве не так?! Разве не так, я вас спрашиваю?!
– Совершенно верно, профессор, – решил подыграть ему Аглиотти, которого вполне устроило такое начало разговора. Старик окрысился на гостя, будучи уверенным, что тот – федерал, и вряд ли теперь потребует у него служебное удостоверение. Так почему бы Тремито и впрямь не побыть немного в шкуре одного из своих заклятых врагов?
– Из-за вас я потратил на адвокатов все свои сбережения! Мне теперь на лекарства денег не хватает! – продолжал негодовать Эберт, потрясая иссушенной болезнью костлявой рукой. – Проклятые законники! Вы всю жизнь преследуете меня и не оставите в покое даже сейчас, когда мне осталось жить на этом свете какой-то жалкий месяц! Пропадите вы пропадом!
Доминик выслушивал брань профессора и спешно соображал, как извлечь из сложившейся ситуации максимальную выгоду. За своего тугодума-напарника он не переживал. Мухобойка не раскроет рта без приказа и потому не испортит ненароком этот занятный спектакль. Пока же Тремито продумывал тактику действий, на веранде появилась присматривающая за стариком миловидная толстушка в хозяйственном фартуке. В руках у нее было кухонное полотенце – гости явно оторвали женщину от домашних хлопот. Возможно, она все-таки попросила бы у Аглиотти документы, но разошедшийся не на шутку Элиот не дал толстушке и слова сказать.
– Взгляни, Мойра, – это опять они, чертовы дознаватели! – воскликнул Эберт при виде женщины. – О Господи, ну почему они не дадут мне спокойно умереть?
– Успокойся, папа. Не надо нервничать, прошу тебя. – Мойра заботливо обняла старика, после чего недовольно обратилась к визитеру: – Что вам опять от нас угодно, мистер?..
– Старший следователь по особым делам чикагского отделения ФБР Фрэнк Лоу, мэм, – подчеркнуто вежливо ответил Доминик, заметив на руке профессорской дочери обручальное кольцо, и кивнул на приближающегося к ним Томазо: – Мой напарник Джастин Гринберг. Уверяю, вам незачем так переживать. Мы просто зададим вашему отцу ряд вопросов о некоторых его бывших коллегах по «Терре», и только. Наше дело никак не касается вашей семьи – это всего-навсего обычная бумажная формальность. Приносим вам обоим извинения за беспокойство, но нам очень необходима консультация профессора.
Взгляд толстушки продолжал оставаться таким же недружелюбным, но она не стала отказывать гостям в их просьбе. «Да, – подумал Тремито, – видать, и впрямь крепко потрепали вас гребаные законники. Знакомая история, чего там говорить».
– Ты слышал, папа: нечего волноваться, – утешила Мойра все еще трясущегося от негодования, но прекратившего браниться отца. – Эти джентльмены здесь совсем по другому делу, не переживай. Идемте в дом, мистер Лоу. Папе надо принять успокоительное.
– Еще раз приносим свои извинения, мэм. – Аглиотти выдавил скупую улыбку и, придержав дверь, помог женщине вкатить кресло со стариком в прихожую. Мухобойка напоследок внимательно оглядел улицу и вошел в дом за ними.
– В доме есть еще кто-нибудь, мэм? – полюбопытствовал Доминик и уточнил: – Хотелось бы поговорить с мистером Эбертом с глазу на глаз, поскольку наши вопросы носят конфиденциальный характер.
– Тогда пойдемте в рабочий кабинет папы, – предложила Мойра и, развернув кресло, покатила отца по коридору первого этажа.
Напоив старика какими-то таблетками, женщина попросила мистера Лоу долго не утомлять больного и покинула кабинет, оставив гостей и хозяина одних. Томазо проверил, плотно ли прикрыта дверь, и остался стоять возле нее, а Доминик взял стул и уселся напротив Эберта. Профессор тяжело дышал и взирал исподлобья на «федерала» мутными слезящимися глазами. Гнев Элиота унялся, однако окончательно не прогорел, продолжая тлеть в нем бездымными, но жаркими углями.
– Чем вы больны, профессор? – осведомился Тремито, но уже без дежурного участия, а с холодным равнодушием.
– Не все ли вам равно? – огрызнулся престарелый нейрохирург. – Пусть вас под старость тоже так скрутит! Радуйтесь, мерзавцы, вы своего добились: врачи сказали, что к осени я уже гарантированно сыграю в ящик!
– Что ж, если не забуду, непременно пришлю на ваши похороны венок, – криво ухмыльнулся Аглиотти. – А то от Бюро вам наверняка и скромного букетика не достанется. ФБР – не та организация, которая относится почтительно к своим врагам, уж поверьте на слово.
Глаза Эберта округлились от удивления, а подбородок задрожал. Доминик мог поспорить, что даже наиболее ярые враги-федералы Элиота сроду не разговаривали с ним в таком циничном тоне. Это с отребьем вроде Тремито следователи не церемонились и частенько допускали по отношению к нему брань и рукоприкладство. А Эберт был все-таки уважаемый интеллигентный человек, светило нейрохирургии, и в чем бы он ни провинился перед законом, блюстители правосудия никогда не стали бы перед допросом профессора скидывать пиджаки и закатывать рукава на рубахах.
– Кто вы такой? – дрожащим голосом просипел старик. – Вы не из ФБР?
– Угадали, – подтвердил Аглиотти. – Мы – не из Бюро и не из полиции. Я и мой друг представляем интересы одного уважаемого человека, которому кое-кто из ваших клиентов причинил очень крупные неприятности. Вы, профессор, тоже косвенно к этому причастны. Так что настоятельно рекомендую не скандалить и не артачиться, а помочь нам урегулировать проблему, чтобы спокойно дожить оставшийся вам срок.
– Прочь из моего дома! – зашипел Эберт, вновь впадая в ярость, и набрал в грудь воздуха, очевидно намереваясь позвать Мойру. Но Тремито пребывал начеку: вскочил со стула и вмиг очутился за спиной хозяина, успев зажать ему рот до того, как Элиот выкрикнул хотя бы слово.
– Даже не вздумайте, профессор! – угрожающе зашептал сицилиец, наклонившись к уху старика. Тот попытался вырваться, но лишь беспомощно заскреб пальцами по рукаву визитера. – Тихо, кому говорят! Или сейчас я сам позову вашу дочь, а мой приятель позабавится с ней прямо здесь, на ваших глазах! Хотите, чтобы я это сделал? Хотите или нет?!
Эберт энергично замотал головой и умоляюще замычал зажатым ртом. Заложник прекратил жалкие попытки бороться с Тремито и обессилено уронил руки на колени.
– Здравое решение, – похвалил профессора Доминик, даруя тому свободу и возвращаясь на стул. – Надеюсь, мы поняли друг друга.
– Пресвятая дева! Так вот, оказывается, что вы за публика! – едва дыша от испуга, пролепетал Эберт. – Ладно-ладно, я расскажу вам все, что знаю, только не надо насилия! Однако клянусь, я не понимаю, в чем перед вами провинился.
– Значит, вы не в курсе, что случилось не так давно в Менталиберте, а конкретно – в квадрате Палермо?
– Дорогой мистер э-э-э… Лоу! – укоризненно покачал головой Элиот. – Я смертельно болен и полгода как ушел с руководящего поста, поэтому не слежу за ситуацией в М-эфире. Сегодня институтом управляет мой заместитель Абрахам Эванс, и он уже давно не присылает мне ни сводок, ни отчетов. Я сильно отстал от жизни, мистер Лоу, поскольку утратил всякий интерес гнаться за ней. Буду признателен, если перед тем, как задавать мне вопросы, вы хотя бы в общих чертах расскажете, в чем заключается ваша проблема.
– Наша проблема – это «Дэс клаб», – лаконично уточнил Аглиотти. Посвящать Эберта в детали палермского инцидента не имело смысла, и Доминик оставил просьбу старика без ответа. – У нас есть точная информация, что ваш институт покровительствует этой террористической организации, а следовательно, вам должно быть о ней многое известно. Например, настоящие имена и адреса ее членов. Вы – единственный провайдер, услугами которого пользуются эти М-эфирные террористы. Сказать по правде, я не вижу логического объяснения тому, с чего бы вдруг такому серьезному учреждению, как ваше, оказывать поддержку грязным панкам из «Дэс клаба». Кроме, пожалуй, одного: все они работают на вас! Из чего можно сделать вывод, что ваша нейрохирургическая клиника втайне проворачивает противозаконные операции, о чем догадывается и Бюро. Я прав, профессор?
– Нет, мистер Лоу, не правы. ФБР насело на меня после того, как прознало о ряде специфических исследований, проводимых моим институтом, а вовсе не из-за каких-то там… теневых делишек. Пятьдесят лет назад, когда я еще проживал в Англии, меня по аналогичной причине столь же рьяно преследовал Скотланд-Ярд. Я полжизни провел под колпаком спецслужб, меня не однажды вызывали в суд, но всегда оправдывали, потому что я никогда не переступал рамок закона. Однако многим не нравится то, чем я занимаюсь, мистер Лоу, очень многим. Духовенство – то вообще готово меня живьем сожрать. Но в медицине такова участь любых первопроходцев, вспомните хотя бы Авиценну или Парацельса… Когда-нибудь люди поймут значимость моего открытия, но сегодня человечество до него еще морально не доросло. Вот лет через сто, а может, и больше…
– Нас не интересует ваша историческая роль в медицине, профессор, – оборвал Тремито ударившегося в разглагольствование Эберта. – Выкладывайте, что вам известно о «Дэс клабе»!
– Извините старика, джентльмены – отвлекся… – Хозяин взял стоящий рядом с ним на столике стакан с водой, поднес его трясущейся рукой к губам и сделал несколько судорожных глотков. – Да, разумеется, «Дэс клаб»… Сказать по правде, когда вы впервые упомянули о нем, я ничуть не удивился – эти ребята давно нарывались на неприятности, сколько мы их ни предупреждали. И вот, пожалуйста, доигрались… Я могу предоставить вам имена и адреса членов «Дэс клаба», мистер Лоу. Только боюсь, моя информация окажется для вас бесполезной. Потому что все двадцать членов этого клуба уже мертвы.
– Мертвы? – переспросил Доминик, недоверчиво прищурившись. – Я не ослышался, профессор?
– Нисколько, – подтвердил Элиот и вытянул перед собеседником свои дряблые ладони. – Я убил их вот этими руками. Всех до единого. А потом продал их тела в Международный Банк Органов, как и было оговорено в наших контрактах… Нет, джентльмены, это вовсе не бред умирающего, а истинная правда. И именно поэтому ФБР начало меня преследовать. Его не волнует, что каждый из членов «Дэс клаба» дал свое добровольное, юридически заверенное согласие на прохождение процедуры танатоскопии. Бюро не успокоилось, пока не высосало из меня все соки и не убедилось, что все легитимно! Будь прокляты такие идиотские законы и те, кто их принимает!..
В течении последующей четверти часа Аглиотти был вынужден прослушать сначала пятиминутную лекцию о танатоскопии, а иначе он ни за что не вник бы в ситуацию. Потом – короткую историю зарождения, пожалуй, самого уникального сообщества Менталиберта. Решившая проведать в это время самочувствие отца Мойра была грубо отправлена профессором обратно на кухню, получив вдогонку наказ больше не приближаться к дверям кабинета.
Вскрывшаяся правда поставила Тремито в тупик. Если Эберт не лгал – а, скорее всего, так оно и было, – дело о поиске убийцы дона Дарио принимало непредсказуемый оборот. Оно не имело прецедента в истории не только семьи Сальвини, но и других сицилийских семей, коим еще не приходилось сводить счеты с призраками давно умерших врагов.
Доминик был уверен, что в связи с его невозможностью открыто передвигаться по стране его участие в этом деле ограничится лишь поездкой в Миннеаполис. Маловероятно, что буянившая в квадрате Палермо сучка в красном проживает поблизости от Чикаго или того же Миннеаполиса. Она могла подключиться к Менталиберту из любой точки мира, и разбираться с нахальной сagnetta  и ее дружками, скорее всего, предстояло кому-то другому, только не Аглиотти.
А теперь все складывалось так, что карать в действительности было некого. Нет, конечно, в запасе у Трезубца оставались еще проживающие по свету родные и близкие членов «Дэс клаба», однако и тут возникала одна загвоздка. Со слов Эберта, каждый из согласившихся на танатоскопию пациентов не больно-то ладил со своей родней, а некоторые и вовсе находились с ней в открытой вражде. Оно и понятно: вряд ли кто-то решит добровольно разорвать отношения и уйти навсегда из дружной счастливой семьи, променяв ее на Менталиберт. Де Карнерри мог при желании вырезать семьи всех двадцати «мертвецов», но что бы это дало Щеголю, кроме сомнительного морального удовлетворения и новых проблем с законом? М-эфирные панки из «Дэс клаба» как жили, так и будут продолжать жить в свое удовольствие, наплевав, что где-то в реальности Южный Трезубец проливает кровь их давным-давно забытых родственников.
Доминику не требовалось иметь семь пядей во лбу, чтобы предсказать: когда Массимо узнает все нюансы этого дела, он выберет иную стратегию ответного удара. Такую, которая тоже пока не имела аналогов в истории межклановых войн сицилийцев…
– Если вам это интересно, то идея создания «Дэс клаба» принадлежала вовсе не мне, – признался Эберт. – Один из работавших на меня креаторов – Грег Ньюмен, чертовски талантливый в своем деле парень – был в курсе, что я провожу на животных опыты по танатоскопии. Единственное, что мне не удавалось, это переселить ментальных двойников собак и шимпанзе в М-эфир. Загвоздка в том, что он принадлежал исключительно нам, людям, и полностью отторгал иной разум. Не потому, что сознание братьев наших меньших несовершенно – просто оно функционирует абсолютно по-другому. Мои эксперименты буксовали, и как ученый я был в отчаянии. И вот однажды Грег пришел ко мне с шокирующим предложением выступить в качестве добровольца и помочь завершить мою застопорившуюся работу. И я согласился, хоть и понимал, что человек идет на такой шаг не от хорошей жизни. Бывшая супруга Ньюмена крепко нагрела его на бракоразводном процессе, и Грег был фактически разорен. Вдобавок у него намечались крупные нелады с законом; кажется, что-то связанное с налоговыми махинациями. В общем, я пошел ему навстречу, а он в качестве ответной благодарности завещал институту свое тело. Мистер Лоу, вы имеете представление, сколько сегодня на рынке органов стоит натуральный, а не клонированный товар? Это ведь баснословные деньги! Благодаря Ньюмену наш маленький институт сумел рассчитаться почти со всеми кредиторами, а Грег ловко выкрутился из своих неприятностей, навсегда переселившись в Менталиберт.
– Грег Ньюмен – это и есть тот самый Демиург, который теперь руководит «Дэс клабом»? – спросил Доминик.
– Верно, речь идет о нем, – кивнул Эберт. – Мой креатор всегда был неугомонным малым, поэтому, угодив в Менталиберт, он сразу же развернул в нем кипучую деятельность. Мы попросили Ньюмена не распространяться о том, каким образом он получил «вид на жительство» в М-эфире, но Грег нас не послушался. На всех углах он, конечно, о себе не трепался, однако выдал секрет многим своим друзьям. За нарушение договоренности мы хотели было в отместку расторгнуть с Демиургом контракт, но потом…
– В смысле, вы собирались уничтожить его загрузочное досье? – перебил собеседника Аглиотти, быстро вникающий в прежде незнакомую для себя ситуацию.
– Ну да, а как иначе мы могли призвать к ответу вышедшего из-под контроля либерианца? – с неохотой признал старик. – Но Грег уговорил нас этого не делать, предложив весьма заманчивую сделку…
– Регулярную поставку «на убой» тех, кто разочаровался в жизни и решил навечно раствориться в М-эфире? – догадался Тремито, не дожидаясь, пока профессор подыщет упомянутой сделке цивилизованное определение. – Людей с неуравновешенной психикой, но с отменным физическим здоровьем, чтобы они были в состоянии заплатить вашему институту за сеанс танатоскопии.
Эберт лишь молча развел руками: дескать, все правильно; что тут еще можно добавить?
– Значит, самое ценное, чем обладают члены «Дэс клаба», – это их загрузочные досье? Как интересно! – Аглиотти откинулся на спинку стула и с победоносным видом скрестил руки на груди. – Вернее, я оговорился: не «мертвецы», а вы являетесь полноправными распорядителями этих мнемофайлов! В скольких копиях они существуют?
– В трех, – опустив глаза, ответил профессор после короткой паузы. – Оригинал находится в постоянной готовности к отправке на Полосу Воскрешения у оператора М-транслятора, а две копии хранятся в институтском мнемоархиве.
– Как извлечь оттуда эти файлы?
– Никак, мистер Лоу. Для мнемофайлов еще не изобретено материальных носителей. Все операции с ними возможны лишь в пределах М-эфира. Мы можем переслать их со своего М-транслятора на любой другой, креатор которого в данный момент подключен к Менталиберту, – это единственный вариант заполучить досье «Дэс клаба». Только здесь я вам уже ничем помочь не могу. Сегодня в институте всем распоряжается Абрахам Эванс. Но, насколько мне известно, неделю назад он с семьей улетел в отпуск в Европу, а без него никто не вправе осуществлять операции с ценными мнемофайлами.
– И черт с ним, с Эвансом. Сотрудники института дежурят на трансляторе круглосуточно?
– Разумеется. Помимо контроля над «Дэс клабом» у них в М-эфире много другой важной работы.
– Дежурный имеет доступ к загрузочным досье пациентов?
– Да, но только к тем, которые находятся в банке оперативной памяти транслятора. К архивным документам у дежурной бригады нет доступа.
Имевшаяся у Аглиотти информация о службе безопасности института совпадала с той, что была известна Эберту: пять охранников, трое из которых патрулировали периметр, а двое постоянно находились в главном здании. При желании группа Тремито могла бы ворваться на институтскую территорию и попросту перебить охрану, но у Доминика были соображения, как обойтись без паники и шума. В свете только что узнанных фактов штурм здания являлся для сицилийцев невыгодным. Обычное уничтожение досье – изначально запланированная Щеголем диверсионная акция – было чревато не теми последствиями, на какие рассчитывал де Карнерри. «Мертвецы» не кинутся перерегистрироваться к администратору, ибо они не нуждаются в алгоритме входа-выхода. Все, чего добился бы Аглиотти, продолжай он действовать по плану, – сделал бы членов «Дэс клаба» смертными. Ощутили бы они каким-то образом на себе эту перемену, неизвестно. Но разыскивать их после этого в Менталиберте для окончательного уничтожения будет крайне муторным, а скорее вообще невыполнимым делом. Скользкие «мертвецы» быстро почуют опасность и тут же рассеются по безграничному М-эфиру, только их и видели.
Доминик намеревался выйти на связь с доном Массимо и попросить того срочно отрядить ему в подмогу толкового креатора для приема стратегически важной информации. А уж как подобраться к нужным мнемофайлам, Тремито сориентируется…
– Что ж, профессор, благодарю вас за консультацию. – Выяснив все, что ему требовалось, Аглиотти поднялся со стула и ободряюще похлопал старика по плечу. – Я рад, что вы проявили благоразумие, и, надеюсь, сохраните его до вашего последнего часа. Вам повезло: у вас хорошая заботливая дочь. Непременно вспомните о ней, если вдруг надумаете поведать кому-нибудь о нашем разговоре. Не падайте духом – в конце концов, рано или поздно все мы там  будем.
Эберт не ответил и даже не посмотрел на Доминика. Сгорбившись, он понурил голову и закрыл лицо ладонями, будто пытался сдержать слезы. Впрочем, не исключено, что Элиот и впрямь плакал. Гости не посвящали его в свои дальнейшие планы, но старик несомненно догадался, что плоды его долгих кропотливых исследований обречены и уйдут в небытие гораздо раньше, чем он. Элиот Эберт только что ступил на путь, идущий через Чистилище, и самое тяжкое заключалось в том, что для профессора этот путь начался еще при жизни…

Глава 6

По мнению Аглиотти, институт – это было чересчур громкое название для заведения Эберта. В чикагском пригороде, где ныне скрывался Мичиганский Флибустьер, такое же по размеру здание занимала метеорологическая станция, находившаяся неподалеку от его дома. Т-образное двухэтажное строение, парадный вход в которое располагался в торце длинного крыла, стояло в центре обнесенной чугунной оградой территории площадью с бейсбольное поле. Кроме института, на огороженном участке имелась еще пара хозяйственных построек, не то гаражей, не то складов. Главные ворота были оборудованы аккурат напротив парадного входа, а контрольно-пропускной пункт состоял из обычного турникета и маленького остекленного павильона охраны. Даже при беглом взгляде на институт экспериментальной нейрохирургии становилось понятно, что никакие секретные исследования в нем не ведутся, а создан он Эбертом лишь потому, что пожилой гений с причудами не желал сидеть без дела после своего ухода из «Терры».
Институт располагался на краю лесопарковой зоны, что тянулась вдоль Миссисипи на несколько миль, и был со всех сторон окружен деревьями. Однако, не доезжая полумили до детища Эберта, Аглиотти со товарищи наткнулись на здание полицейского участка. Видимо, этим, а не безалаберностью хозяев научного заведения и объяснялся маленький штат институтской охраны. Охранники на воротах и внутри здания были готовы в любой момент нажать тревожную кнопку и вызвать себе в подмогу наряд полиции. Это обстоятельство создавало для Тремито определенные затруднения и вынуждало предельно тщательно скоординировать атаку на институт.
Рассредоточив под покровом ночи людей вокруг охранного периметра и вычислив сектор обзора видеокамер, Доминик и Мухобойка взяли на себя, как выразился Томазо, «прорыв по центру поля». Парочка сотрудников службы безопасности неизменно прохаживалась вдоль внутренней стороны ограды, в то время как их третий коллега отдыхал, сидя в павильоне у турникета. Приблизительно раз в час один из патрульных менял постового и отправлял его вместо себя по маршруту. Высокие декоративные кусты, рассаженные по бокам идущей к парадному входу аллеи, не позволяли рассмотреть главный охранный пост в вестибюле здания. Впрочем, сидевший там за пультом охранник тоже не имел возможности видеть из окон проходную. Он мог следить за ней только посредством закрепленной над турникетом видеокамеры.
Нацепив на ухо аудиогарнитуру переговорного устройства, Тремито проверил связь, пронаблюдал за пересменкой охранников и вместе с Томазо выдвинулся к воротам. Дабы лишний раз не возвращаться к машине, оба тащили по контейнеру с оборудованием.
Пересекать просматриваемый с пульта турникет приятели не стали. Подождав, пока вернувшийся с патрулирования постовой отлучится в туалетную кабинку, Доминик достал баллончик-распылитель и забрызгал снаружи оконный пролет павильона специальной клейкой пеной. Раствор прилип к стеклу и моментально затвердел до эластичного состояния, после чего Гольджи, не мешкая, ударил по окну маленькой кувалдой. Стекло разбилось вдребезги, но склеенные между собой осколки не разлетелись и не зазвенели, а упали внутрь павильона цельным квадратом этакой мозаики, посаженной на резиновую основу.
Разумеется, хулиганская выходка сицилийцев не обошлась без шума, но шум этот был не чета тому, который мог раздастся на проходной, высади злоумышленники окно обычным варварским методом. Обеспокоенный охранник тут же закопошился в туалете, но едва он распахнул дверцу кабинки, как ему в грудь вонзился шприц с быстродействующим транквилизатором, выпущенный Домиником из пневматического ветеринарного пистолета, коими сицилийцы запаслись еще в Чикаго (несмотря на свою одиозную репутацию, Мичиганский Флибустьер не любил оставлять за собой лишние трупы). Постовой даже не сообразил, откуда стреляли, только и успел выдернуть шприц да сделать пару шагов, а затем без сознания рухнул на пол, чуть не врезавшись лбом в кофейный автомат.
Приятели по очереди влезли в окно, и, пока Томазо «упаковывал» бесчувственного охранника при помощи скотча, Аглиотти связался с остальными напарниками и дал им добро на нейтрализацию патрулирующей территорию парочки. Стрелки, вооруженные такими же пневмопистолетами, дождались, когда каждый из патрульных покинет ненадолго зону видимости камер – такие участки имелись там, где асфальтовая дорожка периметра проходила через островки декоративного кустарника, – и поочередно вырубили обоих блюстителей порядка.
Теперь Тремито следовало поспешать. Через минуту дежурный на пульте заметит, что патрульные куда-то запропастились, а еще через одну, когда те так и не появятся перед видеокамерами, – поднимет тревогу. Возможно, только внутреннюю, без привлечения полиции, но и локальный переполох был злоумышленникам совершенно не нужен.
Взяв со стола в павильоне какой-то бланк, Доминик подхватил свой контейнер и, оставив Гольджи на проходной, торопливой походкой направился прямо к парадному входу в здание. Аглиотти намеревался блефовать, что было крайне рискованно, но только так он имел возможность проникнуть в институт без лишнего шума. К тому же, представ пред очи дежурного в одиночку, ночной посетитель мог вызвать у того минимальные подозрения и имел максимальный шанс на то, что тревожная кнопка останется не нажатой.
Тремито пересек аллею и, не таясь, взбежал на невысокое институтское крыльцо. После чего с досадой понял, что угодил в щекотливое положение. Со слов Эберта, второй охранник в здании был обязан неотлучно находиться на верхнем этаже, у М-транслятора, вместе с ночной операторской сменой. Однако сейчас Аглиотти наблюдал очевидное нарушение режима безопасности, поскольку оба охранника торчали у пульта, попивали кофе и живо беседовали о чем-то явно отвлеченном. Появление на освещенном крыльце постороннего человека с громоздким контейнером в руке не могло остаться незамеченным, поэтому идти на попятную Доминику было поздно. Чертыхнувшись про себя, он решил не отклоняться от плана.
Как ни в чем не бывало, Доминик подошел к запертой стеклянной двери, опустил на крыльцо ношу и, держа на виду взятый на проходной бланк, приветливо помахал заприметившим его охранникам. Те переглянулись, поставили кружки с кофе на пульт, после чего один из сотрудников сунул валявшуюся тут же дубинку в поясной чехол и нехотя направился ко входу. Второй охранник – судя по всему, начальник смены – взял с пульта переговорное устройство и, состроив сердитое лицо, начал что-то кричать в микрофон. Разобрать, что именно, Тремито мешало толстое стекло, но он был уверен, что дежурный связывается с постом на проходной. Аглиотти надеялся, что сидевший там Мухобойка достаточно убедительно отыграет роль усыпленного охранника. Ну а то, что ночной посетитель умудрился каким-то образом прошмыгнуть незамеченным мимо камеры, станет уроком для этой парочки сотрудников: службу надо нести бдительно, не отвлекаясь на досужий треп.
Судя по всему, Томазо, представившийся именем, написанным на нагрудной табличке настоящего привратника, убедил начальника, что беспокоиться не о чем и у визитера есть в наличии все необходимые бумаги. Отложив коммуникатор, раздраженный дежурный открыл раздвижную дверь и тоже направился встречать посетителя, также не забыв при этом прихватить с собой дубинку.
– Компания «Мичиган экспресс», срочная доставка оборудования, – дружелюбным голосом представился Аглиотти, демонстрируя приближающимся охранникам фиктивный бланк. Сам злоумышленник оставался на месте, вынуждая противников отойти как можно дальше от пульта с тревожной кнопкой. – Прошу прощения, я должен был доставить груз днем, но в пути случилась непредвиденная задержка. Куда это отнести и к кому обратиться, чтобы завизировать накладные?
Подошедший первым охранник взял у посетителя бумагу, взглянул на нее и в недоумении наморщил лоб. Доминик понятия не имел, что за бланк он захватил в дежурке, но это точно были не пропуск и не товарная накладная.
– Что за ерунду ты мне подсунул?! – возмутился страж института, отрываясь от чтения документа. После чего еще больше оторопел, глядя, как курьер стреляет из невесть откуда взявшегося у него в руке бесшумного пистолета в приближающегося босса. А тот при виде нацеленного на него оружия выхватил дубинку, но, получив инъекцию транквилизатора, не успел добежать до злоумышленника и мешком плюхнулся ниц.
– Ах ты!.. – задохнулся от гнева проверяющий документы охранник и, отшвырнув бланк, тоже схватился за дубинку. Тремито упредил его агрессивные намерения пинком в пах, а когда противник согнулся от боли, двинул ему рукояткой разряженного пистолета по темечку.
– Подтягивайтесь! – лаконично приказал он товарищам через коммуникатор, давая понять, что теперь можно действовать не таясь.
Следующие пять минут налетчики потратили на то, чтобы обезопасить собственное пребывание в захваченном институте. Все находящиеся в невменяемом состоянии охранники (последнего из них, оглушенного Тремито, решили от греха подальше тоже накачать снотворным) были накрепко связаны и брошены в кустах неподалеку от ворот. За ними поручалось следить Чико Ностромо. Он переоделся в униформу местного сотрудника безопасности и остался на проходной пускать пыль в глаза тем полуночникам, какие могли нагрянуть сюда во внеурочный час. Пока братья Саббиани, Косматый Джулиано и Мухобойка разбирались с охраной, Тремито немного похозяйничал на центральном пульте: отключил в институте систему видеонаблюдения, разыскал и на всякий случай – мало ли где сицилийцы уже успели засветиться – уничтожил сегодняшние записи с камер слежения, а также настроил свое переговорное устройство на служебный канал охранников. Теперь любой радиосигнал, поступающий на пульт, автоматически переадресовывался на коммуникатор Аглиотти, и главарь захватчиков мог при надобности выдать себя за начальника охраны. Кроме, разумеется, безальтернативной ситуации, если кто-нибудь из вышестоящего начальства вдруг потребует от Доминика произвести доклад по форме. Тут уж Тремито крыть будет нечем, но сейчас его меньше всего волновал этот нюанс. Имелись сложности и поактуальнее.
Даже не знай сицилийцы заранее, в каком крыле института расположен М-транслятор, они могли легко вычислить это еще снаружи по светящимся в ночи окнам. Для пущей гарантии осмотрев коридоры нижнего этажа и обнаружив там лишь запертые опечатанные двери, квинтет головорезов натянул на лица черные маски-шапочки, поднялся с контейнерами на второй этаж, дошел до нужного крыла и всем скопом ворвался в трансляционную студию.
Тремито не доводилось раньше бывать в таких местах, и поначалу ему показалось, что он с приятелями угодил в заставленный медицинским оборудованием стоматологический кабинет. Сходство с ним придавали два комфортных мягких кресла, стоящих на небольшом возвышении в центре зала. Поверх подголовников кресел крепились специальные антенны для приема и передачи М-эфирных волн – так называемые М-порталы. По форме антенны напоминали цветки ромашек со слегка загнутыми вверх лепестками полуметровой длины. В отличие от остальной студийной техники, предназначение этой не являлось для Аглиотти загадкой. Подобный М-портал, только поменьше и не такой навороченный, был когда-то у его покойного сына Серджио, обожавшего посещать детские интерактивные М-шоу. Это же оборудование явно относилось к классу сентенсоров – профессиональных устройств, допуск для работы с которыми выдавался только дипломированным креаторам.
Дежурная смена в студии состояла из трех сотрудников: двое копошились возле пультов и мониторов, а один – судя по всему, креатор – возлежал в служебном кресле, откинув голову назад и закрыв глаза. Приятели Доминика без лишних криков и угроз повытаскивали ошарашенных операторов с рабочих мест, однако, когда братья Саббиани собрались было проделать то же самое с погруженным в М-эфир креатором, Тремито их остановил:
– Не надо! Так мы его покалечим, а он нам еще понадобится! – И ткнул пальцем в ближайшего заложника. – Ты! Даю тебе три минуты, чтобы вывести этого человека из Менталиберта! Время пошло!
Растерянный оператор взялся исполнять распоряжение без особой спешки, из чего Доминик понял, что определил ему не слишком суровый временной норматив. Но Аглиотти не стал торопить заложника. Пусть лучше сделает все по науке, чем напортачит с алгоритмом выхода своего коллеги из М-эфира и похерит Тремито все дальнейшие планы.
– Что вам нужно? – проблеял едва живой от страха второй оператор – самый старший из трех работников студии. Прикрепленная к его лабораторному халату нагрудная табличка извещала, что фамилия пожилого лаборанта – Портмен. – Кроме оборудования, здесь нет ничего ценного! Если вам нужны лекарства, они хранятся внизу, в медицинском секторе!
– Твой напарник – креатор? – полюбопытствовал Тремито, указав стволом пистолета – на сей раз уже боевого, а не пневматического, – на все еще пребывающего без сознания человека в М-портале.
Портмен утвердительно кивнул.
– Он знаком с процедурой пересылки мнемофайлов? – задал Доминик следующий вопрос.
– Не знаю… Наверное, – промямлил заложник. После чего смекнул, что налетчики не поверят, будто он – работник М-транслятора – не владеет такой информацией, и мигом поправился: – Да-да, конечно, Лео может пересылать мнемофайлы. Только ему нужны точные координаты креатора, готового принять информацию. Вы это, мистер… лучше у самого Лео спросите, он вам наверняка скажет, а мы с Джеком – всего лишь ассистенты…
– В чем дело, парни?.. – Возвращенный в реальность креатор приподнялся в кресле и начал тереть глаза, видимо, привыкая к яркому освещению студии. – Что за экстренный вывод? Мне по графику еще три часа работать…
И чуть было не грохнулся от неожиданности на пол, когда заметил нацеленный ему в лицо пистолет Гольджи.
– Как самочувствие? – осведомился Доминик у приведенного в сознание творца виртуальных миров. Ассистирующий ему при выходе Джек продолжал топтаться возле коллеги, словно бандиты пообещали пристрелить их, как только они двинутся с места. Что, впрочем, было не так уж далеко от истины.
– Сп-п-пасибо, х-х-хорошо, – дрожащим голосом отозвался Лео, впившись побелевшими от напряжения пальцами в подлокотники кресла. – А в-вы н-нас что, уб… уб…
– Зависит от того, способен ли ты оказать мне услугу или нет, – пояснил Аглиотти.
– К-какую услугу? – спросил креатор. Он продолжал сидеть в неудобной скрюченной позе, дрожа одновременно и от страха, и от скованности мышц.
– Да ты встань, разомнись, попрыгай, – посоветовал ему Доминик. – Заодно и поговорим. А вы… – кивок в сторону Джека и Портмена, – садитесь на пол и помалкивайте. Надо будет, спрошу.
Лео, кряхтя, выкарабкался из кресла, повращал головой, помассировал шею и кисти рук, но прыгать в компании пятерых вооруженных бандитов, однако, побоялся. Все, что им требовалось от институтского креатора, их главарь изложил всего за полминуты: двадцать загрузочных досье членов «Дэс клаба» отправляются по указанному адресу, после чего трое заложников продолжают радоваться жизни и славить доброту своих бывших захватчиков (извещенный о ситуации, де Карнерри уже подсуетился, и сейчас на подхвате у сицилийцев был самый матерый креатор, какого только сумел отыскать Щеголь за столь короткий срок). По мнению Доминика, которое он также довел до Лео, поставленная креатору задача была проста, как биллиардный шар. А значит, проявив покладистость, операторы могут быть уверенными, что завтра, когда полиция их допросит и отпустит, они обязательно отправятся в ближайший бар и отметят свой общий второй день рожденья.
Но Лео воспринял заверения Тремито так, словно сицилиец не успокоил его, а отвесил ему подзатыльник: затрясся, испуганно заморгал и начал открывать рот, словно выброшенная на берег рыба. Доминик понял, что креатор желает что-то сказать, но задыхается от сильного волнения. Казалось, еще немного, и Лео не только утратит дар речи, но и впрямь забудет, как дышать.
– В чем дело? Есть какие-то проблемы? – нахмурившись, спросил Аглиотти разволновавшегося заложника.
– Двадцать досье… которые вам нужны, – кое-как выдавил он из себя. – Их пересылка… она возможна, но… вряд ли осуществима.
– Это еще почему? – насторожился Тремито.
– Их объем… он очень… очень велик… – Лео вздрогнул, как будто решил, что именно в этот момент его пристрелят. Выстрела не последовало, и креатор слегка успокоился, но при этом резко поменял манеру речи и начал тараторить, как мотоциклетный движок на холостых оборотах: – Чтобы переслать досье, их надо сначала заархивировать. Да, да, без этого никак, ведь их объем просто огромен!
– Ну так займись сначала архивацией! – злобно процедил Тремито. Чересчур нервозное поведение креатора начинало понемногу выводить Аглиотти из себя.
– Но тут… Но здесь… Вы не понимаете, мистер! – продолжал тараторить перепуганный Лео. – Чтобы заархивировать загрузочное досье даже одного прошедшего танатоскопию человека, потребуется больше двух часов! И примерно столько же времени уйдет на пересылку сжатого мнемофайла! Ведь эти досье…они совсем не такие, как досье стандартных М-дублей! В мнемофайлах «мертвецов» содержится полная  информация об их личностях, чего нет в загрузочном файле обычного либерианца. Я… мы… у нас физически не получится отправить всю нужную вам информацию! На это уйдет… – о Господи! – несколько суток! Вы должны поверить нам, мистер! Да-да, непременно должны поверить в это!
– Сдается, умник, ты просто морочишь мне голову! – проговорил Доминик и, демонстративно взведя курок, приставил ствол пистолета ко лбу креатора.
– Пожалуйста, не надо! – взмолился креатор, падая на колени. – Клянусь, я вам не вру! Если не верите, взгляните на сравнительные характеристики загрузочных досье!
– Я ни черта в этом не смыслю! – ответил Тремито, продолжая держать заложника на прицеле. – А вот когда мне врут, прекрасно чувствую!
– Лео говорит чистую правду, мистер! – робко вступился за коллегу Портмен. – Мнемофайлы, которые вам нужны, действительно огромны. Нет, мы вовсе не отказываемся выполнить ваш приказ, просто хотим заранее предупредить о неизбежных технических трудностях такой пересылки.
Доминик всмотрелся в глаза пожилого оператора и решил, что тот не лжет. А затем плавно спустил большим пальцем курок и убрал оружие от головы Лео.
– Ладно, допустим, вы меня убедили, – проговорил Аглиотти и взглянул на часы. – В таком случае, я заберу у вас одно досье – то, которое принадлежит Грегу Ньюмену, так называемому Демиургу. Говорите, на его отправку уйдет четыре часа? Тогда советую немедленно приступать к работе. И если к 4.20 утра мой креатор не получит этот мнемофайл, мне придется вышибить вам мозги. Вопросы есть?
Джек и Портмен угрюмо взглянули на Лео – очевидно, все зависело только от него. Креатор, потупив взор, молча кивнул коллегам, безропотно уселся в кресло, поправил над головой антенну М-портала и закрыл глаза. Ассистенты покосились на Тремито, после чего поднялись с пола и разошлись по рабочим местам.
– Давайте ваши координаты, мистер, – попросил Лео, не открывая глаз. Доминик в точности передал ему все инструкции де Карнерри. Креатор ответил «благодарю, я понял» и нажал сенсор активации алгоритма входа в Менталиберт…

…Когда же через три с половиной часа взмокший от волнения Лео завершил работу, отключился от М-эфира и вернулся в реальность, в оккупированной злоумышленниками студии произошли кое-какие изменения. Возле креаторских кресел появилось незнакомое операторам шарообразное устройство, водруженное на пустой контейнер, в котором оно было доставлено сюда в разобранном состоянии. Устройство походило на уменьшенную копию старинной морской мины, где вместо шипов-детонаторов торчали мелкоячеистые инжекторы-распылители. На маленьком дисплее, прикрепленном к боку «мины», светилось трехзначное число «999», что с учетом зловещего вида устройства можно было интерпретировать и как пресловутое «число Дьявола». Другого доставленного захватчиками контейнера Лео в студии не обнаружил. Просто он не видел, как Косматый Джулиано и Альдо Саббиани перетащили груз в соседнее помещение – то, в котором размещалась мнемографическая база данных института, – и смонтировали второй агрегат там.
– Уже управился? – спросил Тремито, заметив, как пришедший в сознание креатор пялится на незнакомый механизм. – Ты говорил, это будет продолжаться немного дольше.
– На вас работает специалист с очень сильным М-эфирным восприятием, – пояснил Лео. – Гораздо лучшим, чем у меня. Это ускорило процесс пересылки мнемофайла. Можете позвонить и проверить, как прошла передача.
Доминик и без напоминания собирался это сделать. Креатор Щеголя сообщил, что все тип-топ и в данный момент он как раз занимается расшифровкой полученной информации. На закономерный вопрос Тремито, какова вероятность того, что вместо нужного файла ему подсунули фальшивку, креатор сицилийцев ответил, что такое крайне маловероятно. Разве только им всучили досье не на председателя «Дэс клаба», а на кого-то из мелких сошек, но это станет известно лишь к обеду, когда де Карнерри получит справки о Греге Ньюмене от своего информатора из администрации Менталиберта.
– Отлично. А теперь займемся праздничным салютом, – подытожил Аглиотти результат очередного этапа выездной операции. Доля риска была приемлемой, и захватчики могли приступать к финальной части ночного мероприятия.
Сицилийцы накрепко связали операторам руки, заклеили рты и тычками погнали заложников к выходу (чему те, кстати, даже обрадовались – если бы налетчики хотели их убить, прикончили бы на месте без лишней суеты). Доминик отступал последним, поскольку ему было необходимо включить оборудование, установленное в студии и архиве.
Подпольным производством термических бомб под названием «Драконий насморк» Южный Трезубец был обязан Франко Барберино. Это он незадолго до Тотальной Мясорубки выкупил у какого-то сумасшедшего китайского ученого технологию производства этого простого и эффективного оружия, все компоненты коего можно было выделить из бытовых химических препаратов. Однако к концу межклановой войны сицилийцев секрет «Драконьего насморка» был известен всем семьям, не однажды применявшим его на практике. Аглиотти уже в третий раз устраивал диверсию с применением такого оружия. Правда, раньше Доминику выдавали на руки всего одну бомбу, и не такую мощную, как те, что ему доверили сегодня. Сразу было видно, насколько серьезно отнесся дон Массимо к войне с распоясавшимися М-эфирными панками.
На случай, если радиодетонатор не сработает, Тремито установил на таймерах бомб десятиминутную отсрочку, синхронизировав обратный отсчет с точностью до секунды. Когда же главарь налетчиков покинул здание, Лео и его коллеги были усыплены и брошены рядом со все еще не пришедшими в себя охранниками, а приятели Доминика поджидали его на проходной. Над Миннеаполисом занимался рассвет, и сицилийцам нужно было срочно проваливать отсюда, пока в окрестностях института не разыгралась суматоха и дороги оставались свободными. Но во избежание недоразумений Аглиотти следовало лично оценить масштаб разрушений и только потом уносить ноги из парковой зоны.
Рассевшись по машинам, злоумышленники подъехали к институтским воротам – наиболее удачный ракурс для наблюдения, – после чего Тремито высунул руку с пультом дистанционного управления «Драконьим насморком» из окна автомобиля и активировал оба взрывателя.
В следующий миг на втором этаже левого крыла института из форсунок на корпусах бомб с громким чихающим звуком вырвались пары едкой оранжевой субстанции. Ее извержение продлилось не более четверти минуты, но оно было столь мощным, что плотные токсичные облака заполонили собой не только студию и архив, но и коридор, двери в который Аглиотти нарочно оставил открытыми. Пары липкой пленкой осели на стенах, мебели и оборудовании и начали тут же въедаться в их поверхность, разрушая ее, подобно кислоте. При этом агрессивная субстанция не делала никакой разницы между металлом, деревом или пластиком, одинаково быстро впитываясь в любой, даже инертный к кислотной среде материал. Минута, и все вышеупомянутые помещения были выкрашены в однотонный апельсиновый цвет, как будто целая бригада маляров прошлась по этой части этажа, обильно орошая из пульверизаторов все, что попадалось им на пути.
Естественно, Доминик со товарищи могли видеть лишь то, как окна студии (в архиве они отсутствовали) постепенно теряют прозрачность, покрываясь слоем не стекающей оранжевой массы. Минут через десять-пятнадцать она просто-напросто разъела бы оконные стекла, и те осыпались бы из проемов, как подтаявший на солнце наст. Та же судьба постигла бы и другие тонкие материалы, что угодили в зону поражения «Драконьего насморка». Только его деструктивное воздействие не ограничивалось одними химическими повреждениями. Проникновение токсичной субстанции в стены и предметы задумывалось ее изобретателем лишь как подготовка к главному удару, наносимому этим оружием. Образно говоря, если распыление агрессивных паров можно было сравнить с капиллярной инфекцией, вылетающей из пасти простуженного монстра, то все последующее следовало считать его громогласным кашлем…
Выждав еще полминуты, Доминик оторвал взгляд от циферблата часов и активировал на пульте вторую пусковую кнопку.
– Получайте, мерзавцы! – в азарте хлопнув себя по коленке, прокомментировал Томазо действие приятеля. – Бессмертные панки, мать их!..
Возглас Мухобойки потонул в оглушительном и хлестком, как грозовой раскат, звуке. Из вылетевших наружу окон полыхнуло пламя. Сицилийцы непроизвольно зажмурились, но густые древесные кроны не дали вспышке ослепить налетчиков. Вслед за вспышкой до них докатилась волна горячего, но вполне терпимого на этом расстоянии жара. Огонь продолжал вырываться из оконных проемов, но его блеск был уже не таким ярким, как в первое мгновение взрыва.
Пиротехническая феерия продлилась совсем недолго и завершилась, не успел еще Тремито спрятать пульт в карман. Объятый пламенем первый этаж левого институтского крыла буквально взял и исчез, обратившись в облако серой бетонной пыли. Сквозь нее с трудом различались уцелевшие стены первого этажа и обвалившаяся на них покореженная крыша. Казалось, будто верхняя половина этой части здания была слеплена из мельчайших гранул, которые только и ждали хорошей встряски, чтобы рассыпаться.
Причина столь быстрого разрушения архива и студии крылась, разумеется, во все том же «Драконьем насморке», а не в дефектной структуре стен. Впитавшаяся в них взрывоопасная субстанция разнесла в крошево как стены, так и все остальное, что попало под ее воздействие. Выброс энергии при детонации получился не слишком мощный, гораздо слабее тротилового. Но учитывая, что каждый квадратный сантиметр поверхности был пропитан едкой клейкой массой и, по сути, начинен миниатюрным взрывателем, все, что угодило под удар «Драконьего насморка», оказалось раздробленным на мелкие кусочки. Ни студия, ни архивная база отныне не подлежали восстановлению, поскольку обратились в груду оплавленного гравия, пригодного разве что для посыпания парковых дорожек.
Довольный результатом Аглиотти в последний раз взглянул на окутавшее институт облако пыли, а затем велел Мухобойке трогаться в путь. При удачном стечении обстоятельств сегодня к полудню сицилийцы должны были вернуться в Чикаго. Тремито и компании был пока неведом их дальнейший план действий, но Доминик подозревал, что у де Карнерри отыщется для него еще одна работенка.
Как ни хотелось Аглиотти соглашаться с убиенным им Тулио Корда, кое в чем тот был прав. Щеголь и впрямь использовал Тремито в качестве разменной фигуры, которую можно без зазрения совести отдать на заклание и от преступлений которой будет легко откреститься, приписав их подручному дона Сальвини, вышедшему из повиновения после смерти босса. Следующий удар, что, согласно прогнозам Доминика, Массимо планировал нанести по «Дэс клабу», также обязан был стать громким. И кому, как не Мичиганскому Флибустьеру, расхлебывать заваренную его же руками кашу? Тем более что на сей раз для Тремито не предвиделось дальних поездок, а та, что намечалась, выглядела в некоторой степени даже любопытной.
Доминик Аглиотти был премного наслышан о Менталиберте, но еще никогда не посещал М-эфирный мир. И теперь сицилиец намеревался в самое ближайшее время туда наведаться…

Глава 7

…А вот Демиургу, с некоторых пор лишенному возможности вернуться в реальность, еще не доводилось умирать в Менталиберте и, как следствие этого, попадать на Полосу Воскрешения. Впрочем, бывший креатор, а ныне обладающий уникальными талантами либерианец не испытывал по этому поводу каких-либо комплексов. Наоборот, он втайне презирал завсегдатаев гейм-квадратов, где игроки вели между собой нескончаемые войны, уничтожая друг друга из всевозможного оружия: от примитивных мечей и луков до ядерных ракет и фантастических планетных дестроеров. Бесшабашные игроки могли проходить Полосу Воскрешения по нескольку раз на дню, чтобы вновь с головой окунуться в битву, специально для них инсценированную креаторами.
Грег Ньюмен тоже был азартен, но выражалось это иначе. Он принадлежал к болельщикам, которым нравится следить за играми либо самим выступать зачинщиками рискованных забав, но не принимать в них непосредственного участия. Председатель «Дэс клаба» считал ниже своего достоинства суматошно бегать под огнем и получать от этого сомнительное удовольствие. «Бегают трахнутые лошади, – подчас говаривал Демиург. – Умные люди делают на них ставки. А умные из умных строят ипподромы и организуют бега».
Однако сегодня утром впервые за долгое время Демиургу довелось почувствовать себя дураком. Все началось с того, что председатель М-эфирного клуба экстремалов… умер. И ладно, имелась бы на то веская причина. Но нет, смерть настигла толстяка-председателя так, как это могло случиться с ним в реальном мире от инфаркта или инсульта. Грег Ньюмен сидел в шезлонге на беседке своего бунгало, расположенного в квадрате Гавайи, любовался восходом солнца, ленивым прибоем и наслаждался свежим морским бризом, как вдруг ему стало нечем дышать, а тело пронзил короткий болевой импульс. Оказавшись полностью парализованным, Демиург едва успел испугаться, но уже в следующий миг стоял у стартовой черты на Полосе Воскрешения.
Ловко избегавший все эти годы М-эфирной смерти, Грег, однако, имел понятие, куда его занесло. Полоса являла собой длинную прямую дорогу, проложенную высоко над Землей, прямо по кучерявым белым облакам; ох уж эти глубоко укоренившиеся предрассудки о смерти! Через равномерные промежутки небесная дорога была перегорожена полупрозрачными барьерами. Они открывались перед воскрешаемым либерианцем по мере того, как он отвечал на вопросы администратора. Их озвучивал величественный, повергающий в трепет голос – опять-таки дань стереотипам о загробной жизни. Когда сбор необходимых анкетных данных заканчивался, перед пользователем возникали огромные золотые ворота, которые торжественно распахивались, и он выходил на одну из множества аллей в парке Новой Жизни – пасторального местечка на Бульваре, через которое хотя бы однажды проходит каждый либерианец.
Разумеется, в боевых гейм-квадратах, где игроки умирают гораздо чаще, чем в любом другом уголке Менталиберта, Воскрешение протекает на порядок оперативнее и без выброса М-дубля на Бульвар. Но поскольку на момент своей внезапной и крайне загадочной смерти председатель «Дэс клаба» блаженствовал в обычном симуляторе тропического острова, стало быть, Ньюмену предстояло обрести новую жизнь по стандартному протоколу.
Лаконично отвечая на дежурные вопросы «боженьки» и покорно следуя от барьера к барьеру, Демиург усиленно ломал голову над тем, что же такое с ним стряслось. Яснее ясного, что всему виной был некий технический сбой, случившийся в институте Эберта. Другого объяснения не напрашивалось, и Грегу лишь оставалось уточнить это, связавшись с институтским креатором.
Впрочем, кое-какие ответы Ньюмен мог получить и до выхода в парк Новой Жизни. У последнего барьера администратор поинтересовался, требуется ли воскресшему консультация по тем или иным вопросам, и Демиург как эксперт по М-эфиру попросил назвать ему технический код операции, что вызвала экстренную перезагрузку его мнемофайлов. Администратор, которому подавляющую часть времени приходилось общаться с рядовыми пользователями и подолгу разжевывать им элементарные вещи, остался доволен деловой постановкой вопроса и охотно назвал Грегу затребованное им десятизначное число. Затем повторил его, так как Ньюмен попросил уточнить, не ослышался ли он. Как оказалось, нет: именно такой операционный код и был зарегистрирован креатором, обслуживающим данный канал Полосы Воскрешения.
Повергнутый в глубокие раздумья, Демиург даже не заметил, как миновал Золотые ворота, вышел на парковую аллею и побрел по ней в сторону Бульвара. Полученная им служебная информация не вызывала сомнений и гласила, что никакого сбоя не было и в помине, а Грега, оказывается, намеренно «прикончил» оператор М-транслятора. Ситуация выглядела абсурдно и больше всего напоминала глупую шутку. Только Демиург, который при жизни успел поработать на институт Эберта, абсолютно точно знал, что за подобные розыгрыши там можно схлопотать серьезное дисциплинарное взыскание. Вряд ли оператор, что дежурил в институтской студии, рискнул бы своей карьерой ради того, чтобы подшутить над пользователем.
– О чем задумался, Ньюмен? – прервал размышления Грега надменный холодный голос. Толстяк поспешно поднял глаза и резко остановился, поняв, что едва не врезался в группу людей, идущую ему навстречу по узкой аллее. Шестеро одетых в дорогие цивильные костюмы серьезных типов сразу напомнили Демиургу судебных приставов, которые приходили описывать его имущество незадолго перед тем, как он сбежал от невыплаченных долгов в Менталиберт.
«Неужели все-таки нашли юридическую зацепку, по которой меня стало возможно привлечь к ответственности даже здесь? – было первое, что пришло на ум растерявшемуся председателю „Дэс клаба“. – Нет, это исключено! И… Проклятье, да ведь они знают мою настоящую фамилию! Но откуда? Сегодня ее и в институте помнят от силы два-три человека! Что, черт возьми, происходит?»
– Простите, джентльмены, но вы обознались: я вовсе не тот, кто вам нужен. Наверное, вы просто ошиблись дорожкой, – ответил Демиург и попытался протиснуться между перегородившими аллею незнакомцами. Само собой, он не намеревался раньше времени раскрывать свою личину, хотя уже смекнул, что отговорка не сработает.
Двое громил грубо подхватили толстяка под руки, будто невесомого, оттащили к ближайшей скамье и насильно усадили на нее, дав понять, что сопротивляться бесполезно. До Грега только теперь дошло, что между его сегодняшней престранной смертью и этими грубиянами явно имеется связь. Однако он не собирался выкладывать перед ними карты даже в том случае, если его начнут избивать. Демиург мог шутя увеличить силовые характеристики своего неуклюжего на вид М-дубля и расшвырять эту агрессивную компанию, словно щенков. Но, поступив так, он невольно раскроет ублюдкам свои уникальные таланты, то есть фактически предъявит удостоверение личности. А вот максимально подняв себе болевой порог, председатель мог без проблем выдержать любую пытку; в этом случае от него требовалось лишь убедительно симулировать адские муки, дабы не сорвать конспирацию. Поэтому опешивший было Ньюмен быстро взял себя в руки и начал изображать крайне недовольного произволом, ни в чем не виноватого либерианца.
– Эй, полегче! – возмутился председатель. – Вы что себе позволяете? Я – законопослушный гражданин Менталиберта Богомил Дворжак, а не этот… как его?.. Ну, тот трахнутый тип, кого вы ищете! Не верите – можете убедиться!
И Демиург, откинув челку, выставил вперед лоб, демонстрируя громилам свой М-паспорт. На давно подделанном Грегом клейме и впрямь значилось названное им имя. Так что если на него насели ретивые квадрокопы, они могли за считаные секунды идентифицировать личность подозрительного либерианца.
То, что парни в костюмах – не блюстители порядка, – Грег уяснил, когда вместо сканирования М-паспорта один из громил засветил толстяку кулаком прямо в услужливо подставленный лоб. Демиург еще не успел вызвать у себя иммунитет к боли и потому отреагировал на нее отнюдь не наигранными эмоциями. Ньюмен жалобно закричал, сжался и закрыл голову руками. И пусть в Менталиберте любые болезненные ощущения сходили на нет за считаные секунды, Грегу и это щадящее ограничение показалось сейчас несправедливым. К тому же злобные незнакомцы могли легко преобразовать для него боль из кратковременной в постоянную, если бы взялись колошматить толстяка на безлюдной аллее с периодичностью хотя бы четыре удара в минуту.
– Хватит препираться, Ньюмен. Нам известны практически все твои гнусные тайны, поэтому еще одна ложь, и я буду вынужден удалить из твоего загрузочного досье какой-нибудь жизненно важный мнемофайл. Ты ведь не хочешь в следующий раз воскреснуть без руки или ноги? – обратился к занятому срочной «самоанестезией» Демиургу самый отвратительный тип из всей шестерки – худощавый, с морщинистым лицом, большим лбом, зализанными назад волосами и полусонным, но тем не менее жутким взором. Грег походя отметил, что главарь этой шайки являет собой канонический типаж черного колдуна – непременного персонажа обожаемых Ньюменом фэнтезийных М-шоу. Напяль этот крючконосый тощий урод поверх костюма колдовскую мантию, и из него вышел бы весьма колоритный злобный некромант – повелитель восставших из могил скелетов и зомби…
Грег решил, что хозяин этого М-дубля неспроста предпочел именно такой недвусмысленный облик. Даже с первого взгляда становилось ясно, что с ним шутки плохи. Возможно, в реальности предводитель этих мордоворотов, как и они сами, выглядел куда безобиднее, но в Менталиберте он подобрал себе правильную «униформу», идеально подходящую для такого рода занятий.
Впрочем, откуда председателю было знать, что в действительности М-дубль Доминика Аглиотти и реальный Тремито походили друг на друга как две капли воды. Равно как и его приятели, что последовали примеру босса и тоже отказались вселять свой разум в незнакомые ментальные оболочки, порожденные безудержной креаторской фантазией (у самих подручных Мичиганского Флибустьера с ней было и вовсе туго).
– Ладно, допустим, я – тот, кто вас интересует, – пошел на попятную Демиург. При всем нежелании Грега общаться с этими типами его не тянуло проверять, блефует или нет «колдун» насчет коррекции его загрузочного досье. Один факт внезапной отправки Ньюмена на Полосу Воскрешения заставлял серьезно отнестись к словам беспардонных незнакомцев. – А вы кто такие? То, что не трахнутые квадрокопы, я уже догадался.
И потер ушибленный лоб, на котором в М-паспорте появился временный «штамп» в виде небольшой багровой шишки.
– Наши интересы, Ньюмен, пересеклись чуть больше недели назад в квадрате Палермо, – обтекаемо, но вполне доходчиво пояснил Аглиотти. – Очевидно, обосновавшись в Менталиберте, ты напрочь утратил чувство реальности и потому плохо представлял, к каким последствиям приведет твоя выходка. Должен тебя огорчить: за последние пару веков наши принципы ничуть не изменились, и мы по-прежнему склонны отвечать на подобные оскорбления в свой адрес. Помнишь, что говорили плохие парни, как я, таким самонадеянным выскочкам, как ты, в старых кинофильмах: у нас длинные руки, и мы вас везде достанем. Не буду подписываться под этим заявлением, поскольку наши силы и средства, к сожалению, не настолько беспредельны. Однако их вполне хватит на то, чтобы поквитаться с кучкой жалких М-эфирных аферистов, к каким, по моему глубокому убеждению, относишься ты и члены твоего так называемого «Дэс клаба». Полагаю, ты еще не знаком со свежей сводкой новостей, иначе не устраивал бы перед нами сцену, а сразу перешел к конструктивному диалогу.
– И какие новости, по-вашему, меня заинтересуют? – буркнул Демиург, весь исполненный дурных предчувствий. То, что в парке Новой Жизни его встретила полномочная делегация Южного Трезубца, а не кто-то другой, уже не вызывало сомнений. С момента налета Кастаньеты на квадрат Палермо Грег периодически просматривал новости и был в курсе, что влиятельный чикагский бизнесмен Дарио Сальвини умер в ту же ночь от сердечного приступа. Это было косвенно зафиксировано и на мнемозаписи налета, хотя до обнародования известий о смерти мафиозного capo  Ньюмен тоже ломал голову над тем, от чего вдруг почернели ногти М-дубля этого макаронника. Но самонадеянный Демиург (тут «колдун» был абсолютно прав) пребывал в уверенности, что Трезубец отнесется к бесчинству в его квадрате так же, как до него прореагировали на подобные акции другие жертвы «Дэс клаба». То есть покричит, поугрожает да угомонится: слишком хлопотное и убыточное это занятие – гонять по Менталиберту М-эфирных хулиганов, пусть на сей раз и наломавших дров… Увы, но Грег и впрямь допустил фатальный просчет, недооценив злопамятность сицилийцев, и уже догадывался, что просто так от них не отделаться.
– Новости, в которых говорится о пожаре в Миннеаполисе, устроенном группой террористов, – пояснил Тремито. – Поскольку тебе еще ничего об этом не известно, я уточню. Неизвестные экстремисты в масках ворвались в частный нейрохирургический институт, похитили секретные мнемофайлы, а потом взорвали в здании термическую бомбу. К счастью, обошлось без жертв, но были полностью уничтожены М-транслятор и бесценная мнемографическая база данных.
И без того мрачный толстяк окончательно приуныл. Трудно, практически невозможно было поверить в то, что он услышал, а смириться с этим – и подавно. В затеянной Демиургом неделю назад игре противники опередили его по всем статьям. Эх, рано «Дэс клаб» отправился праздновать победу! Ньюмен как чуял, что нужно затаиться, пока не уляжется шумиха, и только потом начинать толкать либерианцам мнемоампулы с записями бойни в квадрате Палермо. А все по вине маниакальной зацикленности Грега на рейтингах популярности, будь они неладны! Настолько ли принципиален был этот подъем на несколько рейтинговых пунктов, чтобы начать из-за них размахивать красной тряпкой на виду у разъяренного Трезубца?
– Какие еще мнемофайлы кроме моего загрузочного досье, вы похитили из института этого трахнутого Эберта? – полюбопытствовал Демиург, не поднимая глаз.
– А разве я сказал, что похищение осуществили мы? – вскинул брови «колдун», но удивление его выглядело неискренним.
Ньюмен в ответ лишь вяло отмахнулся: мол, какая теперь разница, чьих это «длинных» рук дело.
– Но ты задал правильный и очень своевременный вопрос, – продолжил Аглиотти. – Буду откровенен, но ты и сам способен догадаться, что за те несколько часов, которые грабители провели в институте, они бы элементарно не сумели похитить больше одного загрузочного досье. Вот почему мы с тобой сидим сейчас в этом прекрасном парке и мило беседуем, хотя могли бы устроить тебе такой круговорот мучительных смертей и воскрешений, что уже через полчаса ты обрел бы статус пятикратного великомученика.
– Так вот зачем понадобился пожар! – дошло до Демиурга. – Вы разузнали, кто мы такие и в чем кроется наша слабость, а потом уничтожили все до единого мнемофайлы «Дэс клаба», какие не сумели заполучить. Теперь, в отличие от меня, мои трахнутые друзья стали по-настоящему смертны! Вам нужно только найти их и уничтожить без права на последующее воскрешение. А я – единственный, кто может помочь вам осуществить это ценой минимальных затрат, поскольку, во-первых, меня оказалось проще всего разыскать, во-вторых – держать под контролем и, в-третьих, шантажировать, ибо Демиургу пока есть что терять.
– Даже не знаю, что и добавить… – саркастически усмехнувшись, развел руками Аглиотти. – Ты озвучил за нас все требования. Остается только спросить, согласишься ли ты выполнить их добровольно или нам следует прибегнуть к насилию?
– Если я буду упрямиться, – а я это умею, как никто другой, уж поверьте, – вы просто-напросто сотрете мое досье, а затем прикончите меня, – пустился в рассуждения Ньюмен. – Если подчинюсь, произойдет то же самое, с той лишь разницей, что мое имя окажется не в начале списка трахнутых вами «мертвецов», а в конце. Любое предательство, джентльмены, должно иметь под собой выгоду. Так в чем же будет заключаться моя?
– Говорят, ты – крайне уникальная личность и способен творить в Менталиберте чудеса, – ответил Тремито. – Ты умеешь проникать в закрытые квадраты, начисто заметать за собой следы и наделять М-дубли воистину фантастическими качествами. Вдобавок я вижу, что передо мной сидит еще и прагматичный деловой человек. Не знаю, известно тебе или нет, но мы тоже являемся прагматиками и считаем нецелесообразным рубить голову курице, несущей золотые яйца. Докажи нам свою преданность, и тебе сохранят не только жизнь, но и возможность воскрешения. Услуга за услугу – по мне, это вполне справедливое предложение.
– …От которого я просто не в силах отказаться, – обреченно закончил Демиург и уточнил: – Кажется, так тоже любят говорить в старинных кинофильмах плохие парни вроде вас самоуверенным выскочкам вроде меня. А для пущей убедительности еще и подбрасывать в постель строптивцу отрезанную конскую голову.
– К чему такие сложности? – пожал плечами Доминик, который имел представление, о чем ведет речь толстяк. – Обезглавленные кони, тазы с цементом, вольеры с голодными свиньями-людоедами… Есть десятки гораздо более простых и эффективных методов убеждения. Особенно когда имеешь дело со здравомыслящим человеком. Так что мы решим, Ньюмен? Сотрудничество и жизнь или геройство и уход в небытие?
– Я что, по-вашему, похож на трахнутого героя? – фыркнул Грег. – Или человека, отягощенного не в меру чувствительной совестью? Я – всего-навсего М-эфирный дубль, у которого нет и не может быть моральных обязательств перед другими дублями. В конце концов, это даже смешно – жить по принципам, из-за которых я в свое время и сбежал из бренного мира. Демиург никого к себе в «Дэс клаб» силком не загонял и тем более не давал кому бы то ни было клятв верности. Это всего лишь бизнес. Только я один волен выбирать, продолжать мне свое дело или закрыть его. К сожалению, дальнейшее существование «Дэс клаба» стало для меня невыгодным, и я – его полноправный хозяин – принял решение продать свой бизнес тем, кто предложит за него приемлемую цену. То есть вам, джентльмены. И мне без разницы, в чем она исчисляется: в кликах или М-дублях. И то, и другое – всего лишь порождения ментальных волн. Вы получите каждого из девятнадцати «мертвецов», в том числе ту трахнутую стерву, что нападала на ваш квадрат. В обмен я получаю от вас заботу о сохранности моего загрузочного досье. А дальше сами определяйте стратегию купленного у меня бизнеса – данный вопрос Демиурга уже не волнует. Я открываю новое дело, которое, надеюсь, не прогорит столь глупым образом. Услуга за услугу – ведь это ваши слова, не так ли, мистер?..

– Дьявол, мы уже день торчим в Менталиберте, а я все никак не привыкну к тому, что все это – тоже реальность, а не сон, – признался Гольджи, обведя рукой раскинувшийся перед шестеркой сицилийцев огромный Бульвар. Компания убивала время и раскатывала по центру Менталиберта на арендованном ею маленьком открытом омнибусе, управляемом водителем-статистом.
– Не надо было жрать что попало в той китайской забегаловке, – хохотнул Косматый Джулиано Зампа – главный зубоскал в компании Тремито. – Ежечасно от М-эфира отключаешься, чтобы в сортир сбегать – какое тут может быть быстрое привыкание? Вот тебе и кажется, что ты спишь и все время просыпаешься. Когда в следующий раз желудок скрутит и опять к унитазу рванешь, позвони Приторному и попроси, чтобы он привез тебе в студию космический скафандр.
– На кой хрен? – наморщил лоб амбал-тугодум Мухобойка.
– Чтобы ты надел его и испражнялся, не вставая с кресла. – Чико Ностромо врубился в шутку гораздо быстрее того, кому она была адресована. – Говорят, там есть такой специальный вакуумный дерьмоотсасыватель…
– Заткнитесь, болваны! – рыкнул на них Мухобойка. – Вас бы так скрутило, я бы тоже над вами сейчас ржал! Шутники долбаные!
– Нет, а я кроме шуток где-то читал, что для тех, кто вынужден неотлучно в М-эфире торчать, тоже существуют подобные скафандры, – заметил низкорослый кривоногий Франческо Саббиани. Благодаря точному М-дублированию, он не стал в Менталиберте ни на йоту фотогеничнее. – Ну и воняет же, наверное, от тебя, когда ты из такого комбинезона вылезаешь!
– Зато здесь все стерильно, как в операционной! – добавил узкоплечий дылда Альдо. Определить, что они с Франческо – двойняшки, являлось возможным, только взглянув в их паспорта. Приятели не раз высказывали предположение, что у братьев, судя по всему, были разные отцы. Сами Саббиани, в том числе и их мать, которая в молодости имела репутацию отнюдь не святой праведницы, придерживались такого же мнения. – Ни тебе мусора, ни вони, ни пыли. Даже перхоть с головы и та не сыпется! Плюнул на тротуар, не успел моргнуть, а на том месте уже чисто!
– Разве это плохо? – спросил Чико.
– А чего хорошего? – скривил недовольную мину Альдо. – Я с детства привык к запаху горящих помоек. Их вонь у меня в крови сидит, и когда я попадаю в какой-нибудь ублюдочный чистенький квартал, вроде этого Бульвара, у меня, как у наркомана, тоже своя ломка начинается и сразу назад, домой тянет.
– Да ты у нас прямо-таки помоечный романтик! – прыснул Косматый. – Или скорее извращенец. Вот кто, оказывается, у меня под окном постоянно мусорный бак поджигает! А я на малолетнюю шпану грешил.
– Не вижу ничего смешного! – набычился Альдо. – И каждый из вас чувствует то же самое, что я, только боится в этом признаться! Все мы выросли на одной помойке, так что нечего друг перед другом чистоплюев из себя корчить.
– Не кипятись, – попросил уязвленного приятеля Зампа. – Ты прав: на помойке родились, на помойке и подохнем. Только любить ее из-за этого лично мне, уж извини, совершенно не хочется… Эй, босс, долго еще будем по Бульвару раскатывать? Может, лучше заедем в бордель да пока разомнемся как следует?
– И этот мудак меня еще извращенцем обозвал! – оживился дылда Саббиани. – А самого аж трясет от желания потрахаться с чужой галлюцинацией!
– Зато какие сиськи у этих галлюцинаций! – мечтательно облизнулся Джулиано. – Скажи еще, что ты не заметил то заведение под вывеской «Островок страсти», мимо которого мы проезжали три минуты назад! Как вообще можно его просмотреть?.. Э-э-э, да ну тебя, зануду!.. Так что скажешь, босс? Заедем или нет?
Доминик, не принимающий участия в болтовне приятелей, взглянул на хронометр своего лок-радара (этими штуковинами креатор Щеголя в обязательном порядке снабдил перед отправкой в Менталиберт всю компанию Тремито) и отрицательно помотал головой. Аглиотти ожидал сигнала от Демиурга, которому было поручено организовать в баре «Старый маразматик» общее собрание «Дэс клаба». Финальное собрание перед окончательным расформированием этой пресловутой группировки, что стояла комом в горле не только у Южного Трезубца, но и у многих других пользователей М-эфирного пространства.
Ньюмен попросил дать ему на поиски и сбор одноклубников сутки. Тремито урезал этот срок вполовину. У всех членов «Дэс клаба» имелись лок-радары, объединенные в закрытую корпоративную сеть. Разыскать по ним в Менталиберте девятнадцать «мертвецов» не составляло особого труда. В каком бы недоступном квадрате ни находился либерианец, с ним всегда можно связаться по радарному коммуникатору. Добраться до Бульвара являлось также вопросом нескольких минут. Пользователю следовало лишь активировать на лок-радаре алгоритм выхода из соответствующего квадрата. Поэтому даже двенадцать часов, отведенных Демиургу на сбор одноклубников, выглядели слишком щедрой поблажкой со стороны сицилийцев.
Аглиотти тоже ощущал себя в ментальном пространстве не шибко уютно, но уже знал, что пройдет несколько часов, и он полностью акклиматизируется в этом стерильном мире. Уж по отсутствию здесь помоек Тремито точно не сокрушался. Второе, что ему понравилось в Менталиберте, это то, что он мог разгуливать по нему, не таясь и не опасаясь ареста. Даже возникни у квадрокопов претензии к Доминику (а вскоре так оно наверняка и случится), они никогда не доказали бы, что под М-дублем Мичиганского Флибустьера скрывается настоящий Аглиотти. Любой тайный поклонник кровожадного сицилийского палача мог создать в редакторе дублей ментального двойника своего кумира, успевшего не однажды засветиться перед телекамерами во время своего ареста и суда. Ну а определить точное местонахождение владельца подключенного к М-эфиру подозрительного дубля – по аналогии с тем, как полиция пеленговала видеосеты абонентов мобильной связи, – было невозможно чисто технологически. Этому препятствовала сама природа ментального поля, не позволяющая создать такие пеленгаторы.
При поддержке друзей де Карнерри из администрации Менталиберта компания головорезов вошла в ментальное пространство по фиктивным регистрационным данным, без предоставления подлинных документов. В реальности шестеро приятелей и опекающий их доверенный креатор Трезубца, пожилой голландец Клод Гомар, скрывались в подвале одной из чикагских фабрик, что принадлежала семье Сальвини. Оперативно оборудованная Марко Бискотти трансляционная студия была, конечно, не чета той, которой еще не так давно располагал институт Эберта. Главным достоинством студии Гомара являлась не техническая база, а почти полная автономность от окружающего мира. Беглый Мичиганский Флибустьер мог без отрыва заниматься порученной ему работой в М-эфирном пространстве, не маяча на людях и отвлекаясь лишь на самые необходимые нужды. Для этого имелись все необходимые условия, а пища доставлялась затворникам дважды в день специальной группой снабжения. Она же отвечала за выполнение иных просьб, что могли возникнуть у команды Тремито по ходу работы, и следила за округой на предмет подозрительной активности полиции.
В реальности Доминик был фактически заточен в четырех бетонных стенах, однако в Менталиберте он натурально не мог надышаться обрушившейся на него свободой. Он даже не представлял, насколько отвык от этого безмятежного состояния, когда можно открыто пройтись по улице, посидеть в кафе, спросить о чем-нибудь любого встречного прохожего, глядя ему в глаза, а не отворачивая в сторону слишком приметное лицо. Да и вообще, было ли оно здесь приметным? По Бульвару расхаживала воистину интернациональная публика, и сейчас шансы Тремито оказаться узнанным были на порядок ниже, чем на улицах родного Чикаго. Всего за пять минут неторопливой прогулки Доминик успел столкнуться нос к носу с Гитлером, Наполеоном, Чарльзом Мэнсоном, парочкой бывших американских президентов (М-дубль нынешнего был запрещен к тиражированию из этических соображений) и полутора десятком кинозвезд. Можно ли в таком окружении привлечь к себе чье-нибудь внимание, а тем более вызвать панику?
Клод Гомар не задавал лишних вопросов и воссоздал Доминика в Менталиберте таким, каким Тремито привык себя видеть. Все у его дубля было на месте: морщины, родинки, шрамы, пигментные пятна и прочие детали, вплоть до папиллярных линий на коже. К ним добавился лишь М-паспорт, как и положено, в трех экземплярах: на лбу, ягодице и в подмышке.
Не спросил креатор и о том, нужно ли оставлять Тремито в Менталиберте его талисман-колесико. Подобно той сердобольной сиделке, что ухаживала за Аглиотти на вилле дона Дарио, Гомар просто повесил виртуальный талисман на грудь виртуального Доминика, хотя тот еще только раздумывал, надо ли добавлять эту деталь к своему М-эфирному портрету.
Вновь судьба совершила выбор за сицилийца, и вновь результат этого выбора показался ему не лишенным некой недоступной для понимания высшей логики. Господь, в которого Тремито давно не верил, будто ненавязчиво напоминал ему о том, что он следит за Мичиганским Флибустьером и ждет, когда тот предстанет пред Всевышним, дабы сполна ответить за все свои прегрешения. В том числе и за то, память о котором хранило в себе это игрушечное колесико.
Однако Доминик предпочел иначе истолковать ниспосланный ему свыше знак.
– Ума не приложу, почему тебе так сильно не хочется расставаться со мной, Серджи, – вполголоса проговорил Аглиотти перед тем, как шагнуть на аллею парка Новой Жизни. Снятый с шеи талисман – абсолютно не отличимый от оригинала – сицилиец держал перед собой на ладони. – Я всегда был отвратительным отцом и ничуть не удивился бы, отрекись ты от меня в будущем. Скажу больше: я даже был против твоего появления на свет, но твоя мама решила иначе… Недавно я оставил сиротами двух дочерей того самого Тулио Корда, о котором уже не раз тебе рассказывал. И думаю, что поступил правильно. Твой отец всегда поступает правильно, Серджио, что бы ты ни считал по этому поводу. Просто у каждого из нас своя правда, но ты еще слишком мал, чтобы я сумел объяснить тебе подобные вещи. Возможно, иногда мне, как и любому смертному, приходится совершать ошибки. Наступит день, и я сполна расплачусь за них, будь уверен, сынок. В Синг-Синге у меня было достаточно времени поразмыслить над этим. Ты прости, но я отказался исповедоваться тюремному священнику, который почему-то решил, что на Высшем Суде мне потребуется адвокат. Пусть святоша отвечает за собственные грехи, а с моими я как-нибудь без него разберусь. Если Господу и впрямь необходима моя душа, он сам скажет, в чем мне каяться перед ним, а в чем – не обязательно. Других исповедников мне не нужно…
Прежде чем отправить Демиурга на сбор одноклубников – к некоторым из них, страдающим излишним высокомерием, председателю предстояло явиться лично, что в сопровождении посторонних сразу вызвало бы массу подозрений, – Тремито ненадолго изъял у него лок-радар и, выполняя инструкции Клода Гомара, подключил тот к своему коммуникатору. У Грега не оставалось выбора, как расшифровать новым компаньонам, а вернее сказать, хозяевам, содержимое своей «записной книжки» и пояснить, что означают кое-какие непонятные сицилийцам детали.
– А ведь ты нам солгал, – холодно прищурившись, заметил Аглиотти после того, как получил доступ к лок-радару Ньюмена и просмотрел список членов «Дэс клаба». – Говорил, что помимо тебя в клубе состоят еще девятнадцать человек, а я вижу здесь на одного больше. Как это понимать?
– Неужели тот трахнутый ублюдок, который сливал вам информацию о нас, не удосужился упомянуть про Черного Русского? – изобразил недоумение Демиург и уточнил: – Вы же имеете в виду Арсения Белкина – того, чье имя значится в самом конце списка?
– А что особенного в этом «мертвеце»? – поинтересовался Доминик.
Грег рассказал ему короткую историю о шальном импульсе, который помехой прорвался в ментальное поле во время танатоскопии председателя и навсегда был запечатлен в М-эфире под случайно сгенерированным именем. Скептик по природе, Аглиотти, естественно, не поверил Ньюмену на слово и затребовал доказательства.
– Хороший вопрос, мистер, – невесело хохотнул Демиург. – Да мне проще доказать вам существование снежного человека, чем отсутствие в Менталиберте Черного Русского. Я скажу, что кроме имени на лок-радаре нет больше никаких координат Белкина, а вы возразите, что я намеренно закодировал его позывные, поскольку он сам меня об этом попросил. Я поклянусь, что никто из «мертвецов», включая меня, никогда не встречался с Арсением, а вы ответите, что даже если это правда, то почему в наших рядах не может оказаться трахнутый изгой, который по какой-либо причине все эти годы избегает встречаться с нами. На любой мой ответ у вас найдется резонный контраргумент, который я не сумею опровергнуть. Поэтому вам придется просто принять мои слова на веру: Черного Русского действительно не существует. Он – всего лишь один из множества мифов Менталиберта, чью подлинность невозможно проверить.
Доминик задумался: оказывается, даже у такой легендарной личности, как Демиург, имелись свои легенды. Элиот Эберт умолчал о двадцать первом «мертвеце» по имени Арсений Белкин. И Ньюмен завел о нем речь только после того, как толстяка поставили перед фактом наличия на лок-радаре странной отметки. Говорил Демиург правду или же они с профессором нарочно зачем-то скрывали существование этой М-эфирной личности?
У Аглиотти недоставало опыта в разрешении подобных головоломок, и он отослал запрос креатору. Гомар тоже затруднился дать однозначный ответ и после получасового анализа и проверки полученных сведений пришел к выводу, что, вероятнее всего, Грег не лжет. Полдюжины обнаруженных Клодом в Менталиберте Арсениев Белкиных являлись вполне обычными либерианцами, паспорта и координаты которых были в полном порядке. А ментальные всплески, чья природа была еще практически не изучена, действительно изредка да отражались на лок-радаре того или иного М-дубля в виде неопознанных отметок. Разве что до сего момента проявление этой аномалии носило спорадический характер и не фиксировалось коммуникаторами под конкретным именем. Но тут уже креатор отказывался дать стопроцентную гарантию, что подобное невозможно. Раз в году, как известно, и палка стреляет, а чуть ли не ежечасно меняющийся М-эфир и подавно мог выкинуть что-нибудь экстраординарное.
Ладно, рассудил Тремито, если даже Черный Русский – не миф, загрузочное досье конспиратора наверняка уничтожено вместе с мнемофайлами его собратьев. А значит, где бы он ни находился, на Полосу Воскрешения ему больше не попасть. Прежде всего надо окончательно умертвить тех «мертвецов», в существовании коих Аглиотти не сомневался. А потом еще раз надавить на Демиурга, авось тот сломается и запоет по-иному. Благо, средства для такого давления у сицилийцев имелись надежные, а Ньюмен определенно знал цену собственной жизни. Теперь уж точно единственной и неповторимой…

Глава 8

Бар «Старый маразматик» считается закрытым частным заведением, куда впускают только по специальным приглашениям, и в целом оправдывает свое название. Здесь действительно собираются по большей части пожилые пользователи Менталиберта, чья юность пришлась на начало двадцать первого века – эпоху бурного расцвета компьютерных технологий и Интернета – первичной среды, где зарождались прообразы всех крупномасштабных виртуальных М-вселенных.
Современной молодежи тоже не возбраняется появляться в «Маразматике». Но многим из молодых либерианцев, кому посчастливилось раздобыть пригласительный билет на местные вечеринки, очень быстро наскучивает царящая тут чересчур умиротворенная по нынешним меркам ретро-атмосфера.
Музыка, что постоянно звучит в баре из раритетных акустических колонок, никогда не превышает тот порог громкости, который препятствовал бы ведению застольной беседы. Да и подбор музыкальных композиций соответствует вкусам тусующейся в «Старом маразматике» публики. Ненавязчивый электронный эмбиент – когда спокойный, когда, наоборот, мрачный – периодически сменяется жесткими ритмами; впрочем, им все равно далеко до тех танцевальных «ураганов», что бушуют ныне в модных клубах как Менталиберта, так и обычного подлунного мира.
Однажды Виктория Наварро, вхожая в это закрытое заведение наряду с остальными одноклубниками, не выдержала и поинтересовалась у девушки-бармена, как звали композиторов, чья музыка круглосуточно звучит из колонок. Барменша – необщительная смуглая индеанка Джен, комичные большие уши которой служили дежурным объектом для колких шуточек посетителей, – назвала имена Джереми Соула, Акиры Ямаока, Томми Таларико, Марка Моргана, Йеспера Кида, Айнона Зура и еще нескольких абсолютно незнакомых Кастаньете музыкантов. Когда же Викки созналась в этом, Джен – либерианка, а вовсе не статист, как поначалу ошибочно думала Наварро, – призналась, что и во времена ее далекой молодости эти композиторы тоже не были известны широкой публике. Однако здесь их почитали как истинных мировых классиков, что наверняка льстило тем из них, кто был еще жив и, не исключено, даже порой захаживал инкогнито к своим верным поклонникам.
Виктория и прочие «мертвецы» считались завсегдатаями «Старого маразматика», но лишь потому, что «Дэс клаб» выбрал его в качестве места для регулярных клубных встреч. Для собирающихся дважды в неделю – как правило, в неполном составе, если явка не назначалась обязательной – Демиурга и приятелей в баре были постоянно зарезервированы апартаменты, оборудованные в вычурном стиле не то начала прошлого, не то и вовсе позапрошлого века. С прочими посетителями бара, что денно и нощно просиживали в общем зале и предавались ностальгическим воспоминаниям, члены «Дэс клаба» общались редко. Виной тому был обычный снобизм, что проявляли по отношению к молодежи почти все пожилые «маразматики».
Они тоже принадлежали к особому М-эфирному клубу, круглосуточно сменяемый интернациональный состав которого больше напоминал костюмированную вечеринку, нежели чинное собрание тех, кому за шестьдесят. Никакой единой концепции участники этого карнавала не придерживались. Их М-дубли поражали широким разнообразием всех мыслимых и немыслимых нарядов, и даже несмотря на административный запрет появляться на Бульваре в облике либерианцев-негуманоидов (во избежание беспорядков пользователям дозволялось расхаживать в шкурах монстров лишь в соответствующих гейм-квадратах), в баре это ограничение не действовало. Здесь считалось в порядке вещей пить в обнимку с драконами, троллями и чертями, даже зелеными, так что вряд ли можно было найти на Бульваре более демократичное питейное заведение.
За редким исключением почти каждый «маразматик»-гуманоид имел при себе оружие, среди которого попадались экземпляры, что в реальном мире явно весили бы не один центнер. К примеру, один чудаковатый блондин в красном плаще все время расхаживал по залу с таким внушительным мечом, что его клинок больше напоминал лопасть самолетного винта, а размахивание им было под силу, пожалуй, лишь титану. Коим худосочный, как жердь, блондин и близко не являлся.
Однако на памяти Викки в баре крайне редко вспыхивали ссоры, а тем более поножовщины или перестрелки. Подавляющую часть времени экстравагантные старики красовались друг перед другом в своих чудны  х М-дублях и вспоминали дела давно минувших дней, когда виртуальные миры порождались сугубо компьютерными технологиями, а об М-эфире человечество еще слыхом не слыхивало.
Подслушав, о чем обычно ведут речь «маразматики», не посвященный в их тайны человек только укреплялся в мысли, что угодил в общество выживших из ума людей. Собирающиеся под крышей бара старики были просто помешаны на электронных играх полувековой давности – тех самых примитивных компьютерных развлечениях, что сегодня считались анахронизмом и демонстрировались в музеях как непременные атрибуты эпохи расцвета цифровых технологий. «Маразматики» отказывались мириться с таким положением дел. Они продолжали предаваться своему экзотическому хобби, с упоением играя в древние игры на столь же древних компьютерах и видеоприставках, имеющихся в обязательном порядке дома у каждого завсегдатая бара. Надо ли уточнять, что носимые ими в Менталиберте забавные М-дубли копировали облик героев тех интерактивных развлечений, что наиболее полюбились «игроманьякам»?
Сегодня Наварро уже не считала их психами, ибо на таком же основании этот ярлык можно было приклеить и самой Викки. С некоторыми «маразматиками» она даже успела завести шапочное знакомство. Кем были эти люди в реальности, они не распространялись, поэтому Кастаньета воспринимала их в том образе, какой они на себя нацепили.
Вечно угрюмый полицейский Макс, обожающий раз от разу пересказывать трагическую историю собственной жизни. Вероломно преданный всеми и вся, доверяет только себе и своей «Беретте».
Твердолобый Сэмюель – таскающийся с шестиствольным пулеметом амбал, который то и дело переругивается с голосом, что живет у него в голове. Говорит, будто служит наемником у инопланетян и периодически спасает мир от нашествия сил Зла. Хотя сам громила-параноик не тянет на символ Добра даже с очень большой натяжкой.
Пучеглазый усатый коротышка в кепке, что выдает себя за водопроводчика, выглядевшего в Менталиберте еще абсурднее, чем балерина – на Луне. Вдобавок ведет себя крайне неадекватно: передвигается исключительно прыжками, а вместо оружия носит при себе вантуз.
Энергичная сексапильная британка с заплетенными в косичку волосами и замашками прирожденной леди (впрочем, непривлекательных женщин в «Старом маразматике» не было, и даже ушастая барменша Джен обладала своеобразным шармом). Хотя одета не слишком по-пуритански: маечка до пупка, обтягивающие короткие шорты и высокие альпинистские ботинки. Плюс пара пистолетов – видимо, для отшивания чересчур назойливых «джентльменов» наподобие постоянно клеящихся к девице хмурого азиатского принца с ятаганом и обвешанного оружием небритого мачо в красной гавайской рубахе.
Была еще парочка запомнившихся Кастаньете престранных типов, с которыми ей приходилось ненароком сталкиваться. Первый представлял собой немого (так, по крайней мере, решила Викки) очкарика в оранжевом комбинезоне – не то летчика, не то пожарного. Наварро решила, что все-таки пожарного, поскольку вряд ли летчик выбрал бы в качестве любимого оружия большую железную монтировку. Второй чудак носил комбинезон черного цвета, однако оказался более общительным собеседником и даже уболтал однажды Викторию пропустить с ним по стаканчику. Правда, выбрал он для этого почему-то самый темный уголок бара, а разговаривать предпочитал, глядя на девушку через прибор ночного видения. Но истории о своих похождениях рассказывал интересные – по признанию чокнутого любителя темноты, он всю жизнь проработал в США агентом национальной безопасности.
Позже Виктория поняла, что эти и многие другие посетители «Старого маразматика» присутствуют в Менталиберте отнюдь не в единственном числе и иногда собираются под крышей любимого заведения, чтобы устроить здесь фестиваль двойников. Или очередной шумный диспут на какую-нибудь злободневную тему. Пожилые фанаты электронных ретро-забав презирали современные гейм-квадраты, обвиняя их и в неприкрытой пропаганде насилия, и в растлении молодежи, и в том, что она считает нынешние М-эфирные игры не просто развлечением, а частью реальной жизни. Что, без сомнений, пагубно сказывается на воспитании подрастающего поколения, которое разучилось видеть разницу между вымышленным и настоящим. И как следствие этого, сместило для себя приоритет ценностей отнюдь не в правильном направлении.
Эх, как же замечательно обстояли дела в этом плане еще полвека назад, соглашались друг с другом захмелевшие «маразматики». То ли дело раньше – все протекало чинно и благородно: выйдешь, бывало, на улицы какого-нибудь виртуального Сан-Андреаса или Вайс-Сити с бейсбольной битой в руках, раскроишь голову виртуальному гангстеру, полицейскому, а то и вовсе прохожему, отыграешься на них за свои обиды на весь мир, выпустишь пар, а затем отойдешь от монитора с чувством глубокого удовлетворения и живешь дальше жизнью простого мирного обывателя. А для него игровое насилие – всего лишь психологическая разгрузка, не более. Отдушина, что проветривает сознание от скапливающихся там порочных желаний свести счеты со своими реальными обидчиками. Неужели кто-то будет спорить, что лучше: прибить сотню виртуальных полицейских или одного настоящего? Конечно, и в те годы существовало много недалеких личностей, чьи оголтелые нападки на якобы жестокие видеоигры трепали нервы тем, кто в эти игры играет. Полноте, да разве то была жестокость? Узрели бы эти радетели за мораль и нравственность современные виртуальные забавы, вмиг поголовно стали бы заиками. Теперь, зайдя в гейм-квадрат наподобие Гетто-2100, ты берешь в руки практически настоящую биту и лупишь ей по почти настоящей голове М-дубля или статиста. Не гоняешь по монитору нарисованную бездушную 3D-марионетку для битья, а натуральным образом влезаешь в шкуру кровожадного маньяка и отыгрываешь его роль, максимально приближенную к действительности. И все это по-прежнему продолжает называться игрой… Куда, спрашивается, смотрит администрация Менталиберта и М-эфирный комитет родительского надзора?..
Пройдя через главный зал и поднявшись по лестнице на второй этаж, Викки вновь выслушала попутно краем уха речь какого-то распалившегося нетрезвого оратора и отметила про себя, что в «Старом маразматике» все по-старому. За исключением, пожалуй, троицы новых посетителей, коих Кастаньета здесь еще не встречала. Точнее, новичков в баре было всего двое, просто один из них пришел в компании маленькой девочки-статистки с огромными грустными глазами, одетой в розовое платьице с пояском. И все бы ничего, вот только сам опекун ребенка был наряжен в громоздкий водолазный скафандр с медным шарообразным шлемом, пудовыми башмаками, кислородными баллонами и тяжеленным ручным буром, который водолаз носил с собой. Да и девочка, если присмотреться, выглядела странновато: босая, чумазая и с огромным шприцем в руке. Экстравагантнее этой парочки сегодня в «Маразматике» определенно никого не было. Чудовищный посетитель грузно топал, потрясал буром и утробно, по-звериному, рычал на окружающих из-под глухого шлема. Маленькая статистка юлой увивалась вокруг водолаза, поигрывала шприцем и все время что-то без умолку лепетала. С появлением этого ненормального либерианца градус безумия в баре заметно повысился, хотя и не настолько, чтобы вызвать среди завсегдатаев бурный ажиотаж.
В сравнении с босоногой девочкой и топотуном-бурильщиком третий новичок смотрелся прямо образцом скромности и благоприличия. Одетый в старомодный длиннополый плащ и дорогой цивильный костюм, он сидел за стойкой, потягивал вино и, казалось, дремал. Однако, пройдя около него, Виктория заметила, что этот лощеный тип с набриолиненными волосами пристально наблюдает за ней через полуприкрытые веки, будто придирчиво оценивает.
«Тоже небось корчит из себя персонажа какого-нибудь нуар-детектива, как тот вечно хмурый полицейский Макс, – мимоходом подумала Наварро. – Хотя на фоне прочего местного контингента эти два пижона все равно что монахи на бразильском карнавале».
Впрочем, пока Викки поднималась по лестнице в апартаменты «Дэс клаба», она успела забыть и о высокомерном хлыще, и о водолазе с девочкой, и о прочих встреченных ею внизу знакомых и незнакомых «маразматиках». Причина, по которой Демиург назначил экстренный сбор, была весьма животрепещущей, поскольку напрямую касалась судьбы не только клуба, но и каждого без исключения «мертвеца» в частности.
– Привет, Кастаньета! Хай, бэби! Буэнос тардес, чика! – невесело и вразнобой поприветствовали Викторию несколько одноклубников. Остальные молча отсалютовали новоприбывшей либо просто кивнули. Настроение у «мертвецов» было под стать настроению Наварро. Окинув взглядом расположившихся в номере приятелей, она выяснила, что пришла одной из последних, и это также выглядело необычно. Опаздывать на сходки у членов «Дэс клаба» было в порядке вещей, и редко когда их корпоративные мероприятия начинались строго по графику. Сегодня же дисциплина в клубе оказалась на диво образцовой – все были не на шутку встревожены повесткой собрания, поэтому и примчались в бар, как только смогли. До стопроцентной явки участников недоставало всего троих, но, надо полагать, эти ребята все-таки не заставят себя долго ждать. Помпезное троноподобное кресло председателя также пустовало, но в этом уже ничего экстраординарного не было. Кастаньета и прочие знали о привычке пунктуального Демиурга приходить на встречу минута в минуту, оттого и не выказывали в связи с его отсутствием преждевременного раздражения.
– Что нового? – поинтересовалась Викки у приятелей. С ее приходом в апартаментах воцарилось нервозное затишье, но вряд ли волнующий членов «Дэс клаба» вопрос уже не начал обсуждаться, так сказать, в кулуарах.
– Ничего такого, чему бы ты, малышка, обрадовалась, – нехотя отозвался развалившийся на диване парень с героической внешностью покорителя Дикого Запада, но не соответствующим имиджу прозвищем Памперс. Он подвергся танатоскопии одним из первых, поэтому поглядывал на прочих одноклубников немного свысока. – Хотя плохих новостей тоже вроде бы не слыхать. Все по-прежнему. Пожар обошелся без жертв, и никому в Менталиберте, кроме нас, он больше не интересен. Вот сидим, ставки делаем, чьи загрузочные досье уцелели, а чьи – нет. Присоединяйся – в банке уже три сотни кликов. Можешь сорвать сегодня жирный куш, если повезет.
– К черту твои ставки! – огрызнулась Кастаньета, усаживаясь за большой овальный стол в центре зала, на котором уже стояли выпивка и легкие закуски. – Демиург сказал, что особо волноваться не стоит – архивы института почти не пострадали, что бы там ни трубили об этом в новостях. Надеюсь, скоро толстяк сообщит нам еще какие-нибудь обнадеживающие известия.
– Как знать, – буркнул сидевший напротив девушки тощий, как скелет, Граф. Этот меланхоличный, неизменно унылый юноша вообще никогда не улыбался, и потому он был единственный среди собравшихся, на кого мрачные новости, казалось, не наложили абсолютно никакого отпечатка. – Если все обошлось, зачем тогда Демиург нас сюда вызвал? Не затем ли, чтобы не повторять каждому в отдельности одну и ту же страшную новость, а рассказать ее всем сразу? У Демиурга нервы тоже не стальные, тридцать раз подряд о плохом сообщать. Было бы что-то хорошее, тогда – да, это еще можно пережить. Но хороших новостей мы сегодня точно не дождемся, ручаюсь. Честно сказать, у меня с утра такое предчувствие, что завтра мир перевернется.
Наварро покосилась на вечного пессимиста Графа, но ничего не сказала, а откинулась на спинку стула и, погрузившись в раздумья, стала дожидаться председателя. Еще немного, и все окончательно прояснится, поэтому есть ли смысл сейчас терзаться сомнениями и строить какие-либо догадки?
Стрелка на стилизованных под старину деревянных часах с маятником медленно приближалась к полуночи. Судя по доносившимся из-за стен приглушенным звукам и грузному топоту, гулянье в «Старом маразматике» достигло своего пика. Причем король сегодняшнего вечера – безумный водолаз-бурильщик, – похоже, основательно набрался и пустился в пляс. Его тяжелая поступь заставляла дребезжать стекла в шкафах и раскачивала хрустальные люстры. От кипящего внизу безудержного веселья гнетущая атмосфера в апартаментах «Дэс клаба» казалась еще угрюмее. Самые нервозные одноклубники Викки расхаживали туда-сюда по залу, остальные продолжали молчать, как Кастаньета, либо вполголоса обменивались между собой пришедшими на ум гипотезами. В основном не слишком жизнерадостными.
За пять минут до начала собрания явились еще двое отсутствующих, после чего все стали ждать только председателя. Никто не сомневался, что он придет к назначенному сроку. По крайней мере, раньше всегда приходил. Демиург обожал усаживаться в свое шикарное кресло под бой часов – своеобразный ритуал, без которого не обходилось ни одно заседание клуба. «Ну-с, трахнутые покойники, позвольте начать, – всегда заявлял при этом бесцеремонный толстяк. – Чья задница сегодня не соизволила явиться, она много потеряла…»
За минуту до срока почти все члены клуба расселись за столом, кроме Памперса и еще парочки старожилов, что обычно делали это вместе с председателем – для пущей солидности. Виктория не сводила взгляда с секундной стрелки часов. Она неумолимо отсчитывала последние деления на циферблате и вот-вот должна была выстроиться в одну линию со своими медлительными сестрицами – часовой и минутной стрелками. Пятнадцать секунд до полуночи… Десять… Пять… Неужто сегодня Демиург и впрямь опоздает? Если так, значит, нытик Граф может оказаться прав и привычный Наварро мир действительно перевернется…

Дверь апартаментов распахнулась за две секунды до того, как часы разразились своим монотонным полуночным боем. У Кастаньеты отлегло от сердца: слава богу, толстяк поспел к сроку, а значит, традиции соблюдены и мир, несмотря ни на что, останется непоколебимым…
Однако едва на часах отгремел первый гулкий удар, как девушке пришлось пережить немалое удивление, граничащее с потрясением. Вместо всеми ожидаемого Демиурга в зал вошел тот самый лощеный хмырь в костюме и длинном плаще, которого Викки приметила четверть часа назад у стойки бара. Закрыв за собой дверь, незнакомец подчеркнуто небрежным движением запер ее на внутренний засов и, ни слова не говоря, встал, повернувшись спиной к выходу, а лицом – к окружившим стол участникам собрания.
Среди членов «Дэс клаба» возникло вполне естественное замешательство. Девятнадцать пар глаз удивленно взирали на визитера, а тот в свою очередь невозмутимо переводил взгляд с одного «мертвеца» на другого. Во взгляде этом не было ничего, кроме холодного высокомерия, присущего лишь тем людям, кто абсолютно уверен в себе и своих силах. Знать бы только, на что эти силы будут в итоге растрачены…
Немое противостояние набриолиненного хлыща и хозяев апартаментов продлилось до тех пор, пока часы не прекратили бить и вновь не вернулись к своему привычному мерному тиканью. За это время гость рассмотрел всех «мертвецов» и под конец задержал свой взор на Викки, сидящей неподалеку от председательского кресла. Девушка в напряжении прикусила губу и исподлобья глядела на зловещего типа, что удостоил ее наиболее пристальным вниманием, нежели остальных ее товарищей. Незнакомец будто загипнотизировал Наварро, хотя она и чувствовала, что может без труда отвести взгляд от его жутких полусонных глаз. Но Викки продолжала играть с хлыщом в неприятные для нее гляделки, словно на кону этой игры стояла ее жизнь, ни больше, ни меньше. И с каждым новым ударом часов Кастаньета с ужасом осознавала, что пришедшее ей на ум сравнение – отнюдь не художественная аллегория, а то самое предчувствие, которое уже в следующий миг может сбыться.
Неведомо, сколько еще Виктория и незваный гость пялились бы друг на друга, если бы не Памперс, который решил первым нарушить зловещую паузу.
– А ты что за фрукт? – осведомился у визитера старожил «Дэс клаба». – И кто вообще тебя сюда впустил? Это закрытая частная вечеринка! Вход только по приглашениям!
– Я в курсе, – ответствовал хлыщ, нехотя переключив внимание с Кастаньеты на Памперса. – И я не ошибся дверью. Потому что это моя вечеринка, а вы – мои гости. Это я собрал вас здесь, а не Грег Ньюмен.
– Кто такой этот Грег Ньюмен? – вскинул брови Памперс. По залу прокатился недоуменный ропот. Викки замерла на стуле в ожидании чего-то гадкого, боясь даже пальцем пошевелить. Лощеный тип уже не смотрел на нее, но она продолжала сидеть, скованная страхом и дурными предчувствиями.
– Ах да, совсем забыл: у вас же свои порядки – никаких имен… – поморщился незнакомец. – Грег Ньюмен – тот самый толстяк, которого вы называете своим председателем и который любезно согласился помочь мне раздать всем вам приглашения на вечеринку. Благодарю, что не отказались прийти, – терпеть не могу просить дважды. Похвальное единство. У Ньюмена определенно есть талант к убеждению. Рассаживайтесь, не стесняйтесь. Клянусь, я вас надолго не задержу. Только передам доверенное мне послание для вашей дружной семьи и сразу же уйду.
Любезное предложение визитера возымело, однако, совсем противоположный эффект.
– Да пошел ты, клоун! Какого хрена ты нам уши протираешь? Где, мать его, этот ублюдок Демиург? – вскипел Памперс, и не подумав подчиняться просьбе набриолиненного хмыря. Наоборот, некоторые из тех, кто уже расселся за столом, с грохотом отодвинули стулья и, возбужденно поддакивая собрату, вскочили на ноги. Зная своих приятелей, Викки была уверена, что, если бы посланник грубил им или угрожал, его уже наверняка колотили бы всем скопом. Но гость вел себя достаточно корректно, и потому ему пока дозволялось находиться здесь. Но вряд ли его корректность надолго отсрочит момент, когда Памперс со товарищи окончательно выйдут из себя и выпроводят вежливого нахала взашей.
– Демиург не придет, – как ни в чем не бывало сообщил хлыщ. Он был вынужден повысить голос, чтобы перекричать возникший в апартаментах гвалт. – Но он сейчас всех вас видит и слышит. Можете передать вашему бывшему председателю привет, если хотите.
– Эй, что за дерьмо он там задумал?! – воскликнул сидевший по левую руку от Кастаньеты «мертвец» по прозвищу Алгол. – Какое послание Демиург поручил тебе для нас передать?
– Я принес для вас послание не от Грега Ньюмена, – уточнил визитер. – Хотя он тоже попросил меня передать вам кое-что на словах. А конкретно следующее: «Мне очень жаль, трахнутые мудаки, что так вышло. Обычный гребаный бизнес, ничего личного. Без обид».
– И это все, что Демиург хотел нам сказать?! – недоверчиво полюбопытствовал Алгол.
– А разве мало? – наигранно удивился хмырь. – По-моему, наоборот, это чересчур затянутое обращение. Я бы на месте Ньюмена высказался гораздо короче. Например, весточка от тех, кто поручил мне организовать нашу встречу, состоит всего из трех слов. Вот они: «Вспомните квадрат Палермо». Как видите, их вполне хватает, чтобы донести до вас нужную мысль.
Гомон в зале стих как по команде. Некоторые особо впечатлительные одноклубники Викки вздрогнули и попятились, будто узрели перед собой призрака. Лаконичность озвученного посланником заявления лишь усилила его доходчивость. После странного, переданного через вторые руки извинения Демиурга его приятели испытали одно недоумение. Коротенькое же напоминание о разгромленном «Дэс клабом» виртуальном Палермо и вызванной этим вполне реальной смерти одного из боссов мафиозного картеля вмиг расставило все по своим местам. Всего трех слов оказалось достаточно, чтобы сбить спесь с большинства обитателей апартаментов, в том числе и с Наварро. А новости о пожаре в институте Эберта и подозрительное отсутствие председателя клуба лишь усугубили и без того шокирующее начало собрания.
Между тем гость воспользовался короткой заминкой, чтобы распахнуть полы просторного плаща и извлечь на свет два архаичных, однако всемирно известных и поныне (благодаря в немалой степени все тем же гейм-квадратам) автомата Томпсона, висевших до сего момента у посланника на ремнях вдоль каждого бока. Неуклюжие, не чета современным компактным пистолетам-пулеметам, «Томмиганы» были выхвачены макаронником весьма эффектно – прямо как в гангстерских фильмах! Что, видимо, тоже являлось частью разыгрываемого им спектакля, обязанного подчеркнуть, кто  противостоит сейчас «Дэс клабу».
Пожалуй, лишь две одиозные преступные организации мирового масштаба имели на сегодняшний день свой ярковыраженный имидж и почерк: сицилийцы и якудза. Чем без стеснения и пользовались, вовсю эксплуатируя приклеенные им обществом колоритные штампы; надо сказать, в большинстве своем тем же самым обществом и порожденные. Латиносы, ямайцы, русские, чернокожие «братья», китайские триады… Все они тоже имели немалый авторитет в криминальном мире, но вот ведь досада – не было в них того брутального шарма, каким с избытком обладали макаронники и самураи. Грубость, мстительность и кровожадность – вот и все, чем были знамениты бандиты из Южной Америки, Ямайки, Восточной Европы и Китая, как только ни пытался романтизировать их мировой кинематограф. В то время как их обладающие теми же качествами собратья из Сицилии и Японии могли придать своим не менее кровавым деяниям почти театральную изысканность и безупречный эстетический стиль.
Само собой, в Менталиберте игра на этих давно укоренившихся стереотипах приобретала невиданный в реальности размах и беззастенчивость. Но почему бы и нет, если подобные рассчитанные на публику выкрутасы лишь способствуют скорейшему достижению бандитских целей? Предъявить обидчикам свою визитную карточку, чтобы запугать, а затем перестрелять их – такие цели ставил перед собой посланник Южного Трезубца, явившись к членам «Дэс клаба» в классическом костюме и с «Томмиганами» под плащом. И если учесть, что картель уничтожил в Миннеаполисе загрузочные досье «мертвецов» и уже вывел из игры их лидера, дела у Викки и ее приятелей складывались весьма прискорбным образом.
Наверняка у каждого из восемнадцати друзей Наварро мелькнула в уме пронзительная догадка о том, что все они вдруг стали смертными. Раз нет досье, значит, нет и Воскрешения. А без него жизнь в Менталиберте ничем не отличалась от той жизни, от которой в свое время каждый из них сбежал безвозвратно в М-эфирное пространство. Два автоматных ствола, словно два пустых мертвых глаза уставились прямо на Викторию, готовые в следующий миг вспыхнуть огнем и оросить ее потоками свинцовых слез. Киллер-макаронник явно узнал среди присутствующих ту самую figlia di putana  , которая учинила бойню в квадрате Палермо и фактически прикончила Дарио Сальвини. Поэтому и решил начать расстрел членов клуба именно с Кастаньеты. Ведь не зря же посланец картеля так откровенно пялился на девушку минуту назад…
Так подумала Викки и, не в силах совладать с оцепенением, лишь крепко зажмурила глаза – прямо как напуганная девчонка, разве что не завизжала от ужаса. И куда подевалось ее былое геройство, с которым она намедни штурмовала палаццо Деи Нормани? Без поддержки всесильного Демиурга «мертвецы» ничем не отличались от прочих либерианцев, а они в свою очередь были обязаны носить на Бульваре стандартные М-дубли – точные копии обычных человеческих тел, лишенных каких-либо суперспособностей.
Взорвав атмосферу зала оглушительным грохотом, выстрелы «Томмиганов» вмиг перекрыли возобновившиеся было крики; на сей раз в них звучало не удивление, а испуг и ярость. Кастаньете, как активному члену клуба, принимавшему участие во многих его бесчинствах, уже доводилось погибать в Менталиберте. Но раньше она всегда глядела в глаза М-эфирной старухе с косой уверенно, ибо знала, что, умерев, непременно попадет на Полосу Воскрешения. Даже перед прохождением танатоскопии, продав свое тело Эберту буквально с потрохами, Викки не боялась смерти – твердая вера в грядущее бессмертие помогала справиться со всеми сопутствующими этому страхами. Теперь же смерть неслась навстречу Наварро со скоростью роя автоматных пуль, и впервые за долгое время дерзкая chica  испытала неподдельный, всепроникающий ужас. Ей безумно хотелось жить, но как осуществить это нестерпимое желание, она не имела ни малейшего понятия. За оставшееся у нее в запасе мгновение было попросту нереально найти для себя спасительный выход…
Однако симуляция боли, что неизменно сопровождала гибель в М-эфирном мире, не наступила. Хотя автоматы сицилийца молотили, не переставая. Зажмурившаяся Викки отчетливо слышала справа и слева от себя зловещий свист пуль, которые проносились у нее практически возле ушей. Звон стекла, треск разбитой мебели и вопли отведавших свинца приятелей вращались около Наварро безостановочной круговертью. Она же так и сидела, зажмурившись, втянув голову в плечи и до крови прикусив губу, пока неизвестно почему глаза девушки вновь не открылись. После чего бушующий в апартаментах хаос предстал перед ней во всей своей дикости.
Макаронник продолжал стоять на том же месте и вел огонь сразу из двух «Томмиганов» с завидной сноровкой, поразительной даже для физических законов Менталиберта. Виктории некогда было гадать, как такое трюкачество возможно на Бульваре, а не в боевом гейм-квадрате. Но поскольку она сама не однажды при поддержке Демиурга грубо попирала здешние правила, стало быть, и сицилиец мог сделать это, использовав таланты председателя «Дэс клаба» против его же бывших товарищей. Казалось, макароннику было плевать на внушительную отдачу старинного оружия. Руки стрелка держали его настолько крепко, словно рукоятки автоматов были зажаты в стальные тиски, а сами «Томмиганы» весили не больше дирижерских палочек.
Именно на дирижера и походил сейчас присланный в «Старого маразматика» сицилийский палач. Мгновенно переводя стволы с одной цели на другую, он словно не стрелял, а жестикулировал автоматами, повинуясь одному ему понятному такту звучащей в этих стенах симфонии смерти. В последний момент большинство приятелей Викки раздумали продавать задаром свои жизни, цены на которые после уничтожения загрузочных досье вмиг взлетели до заоблачных высот. Похватав все, что попалось им под руки, «мертвецы» кинулись на макаронника, намереваясь не дать тому спустить курки или, на худой конец, свести потери к минимуму. Увы, палач оказался гораздо расторопнее и в мгновение ока перебил самых отчаянных нападавших. А затем приступил к методичному расстрелу мечущихся перед ним остальных жертв.
Почему он отказался прикончить Наварро первыми выстрелами, хотя это вряд ли составило бы для сицилийца проблему? Осознав, что каким-то чудом избежала смерти, Викки тут же инстинктивно плюхнулась со стула на пол и, встав на четвереньки, шмыгнула под стол. Теоретически его массивная толстая крышка могла выдержать попадание пули «Томмигана», если, конечно, «ангел-хранитель» макаронника не заговорил ему оружие.
Кастаньета понимала, что ее трусливое поведение выглядит неуважением к геройски павшим товарищам, и вместе со страхом переживала жгучий до отвращения стыд. Но тем не менее выскакивать из-под стола и кидаться грудью на пули Викки и не подумала. Велика ли теперь разница, как подохнуть: отважной героиней или жалкой трусихой? От того, что она на волосок разминулась со смертью, желание Наварро выжить лишь усилилось. Она жадно ухватилась за подаренную ей судьбой кратковременную отсрочку и не собиралась по собственной воле ее сокращать.
На расстоянии вытянутой руки от девушки лежало тело Алгола, вылупившегося на нее мертвыми остекленевшими глазами. Похоже, киллер сразил его теми самыми пулями, что изначально предназначались Викки, но сейчас ее волновало отнюдь не это. Всем в «Дэс клабе» было известно, что мнительный Алгол никогда не расставался со своим любимым «Дезерт иглом», носимым им под курткой в наплечной кобуре. Как раз туда и тянулась правая рука погибшего одноклубника, который явно хотел дать сицилийцу вооруженный отпор, но, к сожалению, опоздал и погиб, так и не выхватив оружие из кобуры.
Сгорая от стыда за то, что едва не впала в панику, Виктория без колебаний сунула руку за пазуху мертвеца (теперь уже самого что ни на есть настоящего), нащупала рукоятку пистолета и под молчаливое одобрение собственной совести завладела оружием погибшего товарища.
– Ну, теперь попрощайся со своими cojones  , тварь! – процедила разъяренная Кастаньета, оттягивая затворную раму «Дезерт игла» и досылая патрон в патронник. Отсюда, из-под стола, Викки четко видела ноги убийцы вплоть до самой промежности, поэтому угроза отстрелить ему яйца была отнюдь не фикцией. Наварро легла поудобнее и взяла на мушку выбранную цель: небольшую, но для патологически мстительного баска куда более притягательную, чем вражеское бедро или колено. Осталось лишь сосредоточиться, чтобы унять дрожь в руках, и нажать на тугой спусковой крючок мощного пистолета…
Однако надо ж было так случиться, что аккурат в этот момент ушлый макаронник расправился с последней жертвой и, прекратив огонь, отшагнул в сторону, чтобы добить кого-то из агонизирующих друзей Викки. В едва воцарившемся послегрозовом затишье выстрел «Дезерт игла» громыхнул так, что Наварро поначалу даже показалось, что пистолет не выстрелил, а взорвался у нее в руках. Убойная «магнумовская» пуля пронеслась там, где всего пару секунд назад торчал сицилиец, и закончила свой короткий полет в напольных часах, уцелевших до сей поры лишь потому, что они находились у автоматчика за спиной. Массивные часы – настоящее украшение некогда изысканных апартаментов – издали прощальный гулкий удар и, напрочь лишившись маятника, остановились. А на их циферблате запечатлелось время гибели последнего из восемнадцати приятелей Викки, которые всего лишь минуту назад были живы и отнюдь не планировали погибать столь несправедливой смертью.
Ясное дело, киллер не мог оставить без внимания такой вероломный выпад. Оплошавшая Кастаньета взялась судорожно нажимать на спусковой крючок, надеясь все же подстрелить ублюдочного макаронника, но тот парой резких финтов без труда уклонился от пуль. Их остаток Наварро выпустила в столешницу у себя над головой. Шустрый сицилиец не придумал ничего лучше, как вскочить на стол, вынудив таким образом девушку палить наугад. В отличие от «Томмигана» для «Дезерт игла» крепкая толстая доска не являлась преградой, но что толку? Когда очередная пуля Викки прошибала стол, коварный враг, как назло, всегда находился не там, где ей было нужно. Такое впечатление, что он читал ее мысли и теперь всеми силами спасал свои обреченные на отстрел cojones  .
Неизвестно, доводилось ли Алголу применять свое любимое оружие в по-настоящему жарком бою. Но если бы такое действительно случалось, наверняка покойный приятель Виктории по прошествии того боя сразу же заменил бы «Дезерт игл» на что-нибудь попрактичнее. Единственное его достоинство заключалось в убойной мощи, но она, к несчастью, ничем не сумела помочь девушке. А вот более вместительный магазин наверняка помог бы, однако где же его было сейчас раздобыть? При том темпе стрельбы, какой избрала перепуганная Викки, она не успела и глазом моргнуть, как девять стандартных патронов «Дезерт игла» иссякли, будто их и не было. Разряженный пистолет встал на затворную задержку, а распаленная Кастаньета все продолжала нажимать на спусковой крючок в тщетной надежде покарать сицилийского мясника.
Наконец до ослепленной гневом Викки дошло, почему ее оружие не стреляет, и она, чертыхнувшись, поползла обратно к телу Алгола, намереваясь отыскать у него в кармане запасной магазин, прежде чем враг до нее доберется. Но едва девушка высунула руку из-под стола и взялась обшаривать труп, как подскочивший макаронник тут же изловил ее сверху за запястье и легко, будто тряпичную куклу, выдернул из убежища. Кастаньета от неожиданности вскрикнула и в сердцах что было мочи швырнула бесполезный пистолет киллеру в голову.
Бросок получился довольно удачным. Рукоятка «Дезерт игла» съездила посланцу картеля точно в лоб, оставив на нем большую кровоточащую ссадину. Впрочем, ею нанесенный врагу ущерб и ограничился. Пистолет отлетел в сторону, а сицилиец хоть бы хны! – только поморщился, бросил в ярости «porca stronza  !» и засветил Виктории в ответ прикладом автомата по темечку. Не сказать, что чересчур крепко, но все равно сопротивляться в полную силу после такого удара она уже не могла. Взялась лишь вяло вырываться, однако палач так и так вскоре ее отпустил. Протащив Кастаньету по заваленному трупами и залитому кровью полу, он отцепился от запястья жертвы, а затем, не дав той прийти в себя, нанес ей второй удар ботинком в живот.
У Викки перехватило дыхание, и она, откатившись к стене, так и осталась лежать на полу, корчась от боли. Остаточная память, или как там называется это явление на медицинском языке? Настоящее тело Наварро было давно разобрано на органы и распродано по миру, но пока ее сознание жило в Менталиберте, оно помнило, что чувствует человек, когда его пинают ногами по больным местам. И тут уж никакая ментальная анестезия не могла полностью избавить М-дубль от намертво въевшихся в память воспоминаний.
– Перестань кривляться, потаскуха! – презрительно сказал сицилиец, пряча оба «Томмигана» под плащ и доставая из кармана длинный выкидной стилет. Выскочившее со щелчком из рукоятки узкое лезвие зловеще блеснуло в свете единственной не разбитой люстры, и мало-мало оклемавшаяся Викки поняла, почему палач не нашпиговал ее свинцом, как остальных. Главному виновнику гибели дона Сальвини предназначалась особая казнь, на порядок более мучительная и кровавая. Что-то наподобие «мексиканского галстука» – наверняка у сицилийских гангстеров тоже имеется какая-нибудь фирменная методика свежевания заживо своих врагов. При желании боль в М-эфире можно растянуть на какой угодно срок. А с учетом того, что креаторы Эберта больше не следили за состоянием М-дублей своих клиентов, никто не заметит мучений Виктории и не придет ей на помощь.
Но, как выяснилось, макаронник достал нож не за тем, чтобы прямо на месте располосовать Кастаньете ее смазливую мордашку. Бесцеремонно ухватив девушку за собранные в конский хвост волосы, киллер силой поставил ее на ноги, после чего приставил стилет ей к горлу, да так крепко, что Викки тут же ощутила текущую по шее кровь.
– Двигай задницей! – грубо приказал сицилиец, увлекая Наварро к выходу. Куда убийца ее ведет и каким образом планирует с ней расправиться, он не уточнил. Голова у Виктории гудела, глаза застилала багровая пелена, в горло впивалось острое лезвие, а ноги подкашивались и едва шевелились. Пленница уже смирилась с судьбой и не пыталась трепыхаться, повинуясь палачу, словно ведомая на бойню овечка.
Одинокая мысль, что вертелась в голове у Викки, казалась довольно практичной и могла враз прекратить ее страдания. Она была уверена, что если соберется с духом и резко подожмет ноги, то вражеский нож сразу перережет ей горло, а макаронник не успеет и сообразить, как заложница будет уже мертва. Но вот именно силы духа ей сейчас почему-то и не хватало. И Наварро, укоряя себя за слабоволие, выбрала жизнь в ожидании грядущей казни вместо решительной попытки покончить с собой и присоединиться к погибшим друзьям, чьим душам был уготован не рай и не ад, а вообще неизвестно что. В Менталиберте еще не родилось красивой легенды о том, куда после смерти отлетают души тех либерианцев, для кого М-эфир был сегодня единственным родным миром…

Глава 9

Естественно, автоматная канонада в апартаментах на втором этаже «Старого маразматика» была услышана всеми посетителями этого идиотского, по мнению Аглиотти, заведения. Но он нисколько не переживал по данному поводу. Это в реальности здесь было бы сейчас не протолкнуться от полицейских. В Менталиберте же насильственная смерть М-дублей, даже массовая, не вызывала ажиотажа ни у местных квадрокопов, ни у самих либерианцев. Как следствие этого, первые не неслись к месту преступления сломя голову, а вторые совершенно не впадали в панику при звуках выстрелов и виде трупов. Вдобавок ступившего на тропу мести Доминика прикрывали его приятели, обязанные явиться в бар точно в полночь, а также Грег Ньюмен, который посредством своей магии сотворил из Тремито натурального боевого монстра, и креатор Клод Гомар, шифрующий от администрации Менталиберта алгоритмы входа-выхода шестерых убийц Южного Трезубца. В общем, карательная М-эфирная машина картеля работала так, что комар носа не подточит. Аглиотти мог учинять локальный беспредел в любом районе Бульвара или квадрате, правда, при условии, что беспредел этот не затянется на слишком долгий срок.
Доминик волочил по лестнице захваченную им звезду популярного сегодня в Менталиберте боевика «Резня в Палермо» и думал о том, что все сложилось как нельзя более удачно. Возможно, уже завтра всех любителей подобных зрелищ ждало продолжение этой захватывающей кинокартины под названием «Южный Трезубец наносит ответный удар». Концепция «сиквела», что, по прогнозам, должен был разойтись на мнемоампулах не меньшим тиражом, была придумана опять-таки гораздым на выдумки де Карнерри. Разумеется, с привлечением к работе режиссера первой серии – Грега Ньюмена. Это по его идее Тремито вооружился «Томмиганами» и произвел расправу над «Дэс клабом» в классическом чикагском стиле – так называемый привет из далекого прошлого. Съемочная камера Демиурга заработала на всю катушку, и хоть сам Мичиганский Флибустьер был не в восторге от своего предстоящего публичного выхода на сцену, стратегия ответного удара решалась без участия Доминика. Он был и оставался всего лишь исполнителем, обязанным довести дело до конца.
После поимки проклятой cagnetta  и расправой над ее приятелями следующим шагом Аглиотти должна была стать доставка пленницы обратно в квадрат Палермо и разделка ее на куски в том же самом зале, где скончался дон Дарио. Косматый Джулиано и братья Саббиани уже потирали в азарте руки. Еще бы: ведь им предстояло войти в историю М-эфирной порноиндустрии, поскольку перед казнью де Карнерри разрешил палачам позабавиться с Кастаньетой любым понравившимся им способом. Тремито, Мухобойка и Ностромо являлись принципиальными противниками подобных акций. Эти трое считали ниже собственного достоинства опускаться до уровня сексуальных насильников, коих никогда не жаловали в тюрьмах собратья-заключенные. Но карательная политика Трезубца допускала и такие методы сведения счетов с врагами, да и исполнителей для этой работы всегда находилось куда больше, чем, к примеру, для обычного убийства. И раз уж половина команды высказалась за надругательство над пленной киллершей, значит, Доминик как босс обязан был считаться с мнением подчиненных.
Опасаясь неудачи, Грег Ньюмен не стал брать под ментальную опеку всех своих хозяев и наделил боевыми сверхкачествами лишь одного Тремито. Это позволило Демиургу максимально сконцентрироваться на работе, а Доминику в свою очередь – не оплошать при одновременной казни восемнадцати жертв, что в Менталиберте проделать было ненамного проще, чем в реальности. Теперь Аглиотти требовалось препроводить пленницу через бар к поджидающему их у входа омнибусу. Сицилиец видел, что его приятели, как и было уговорено, находятся внизу, пройдя через местный «фэйс-контроль» также при содействии Ньюмена. Подручные Мичиганского Флибустьера пребывали далеко не в таком боевом тонусе, как их босс, но все равно были готовы отправить на Полосу Воскрешения любого, кто встанет у них на пути.
Только что кипевшее в баре веселье умолкло, но музыка все еще продолжала звучать из настенных акустических колонок. Посетители прекратили гулянье и повставали с мест, удивленные (но отнюдь не взбудораженные) стрельбой и появлением в зале пятерки странных пришедших с Бульвара типов. Мало кто до этого обращал внимание на сидевшего у стойки Тремито, но когда носителей длинных плащей и костюмов стало в шесть раз больше, это невольно привлекло внимание даже тех, чей взор был уже изрядно замутнен алкоголем. Кто-то обозвал Мухобойку со товарищи «агентами Смитами», но зубоскалу моментально возразили, что он не прав, мотивируя тем, что упомянутые агенты Смиты должны быть похожи как две капли воды, а эти парни очень уж сильно разнятся друг от друга. А потом завсегдатаям стало не до новичков, поскольку раздавшаяся наверху и вскоре смолкшая канонада вызвала у местной публики гораздо большее любопытство.
Усатый коротышка с вантузом вызвался было сбегать проверить, что происходит в апартаментах «Дэс клаба», но тут на лестнице появился сам виновник переполоха, ведущий заложницу с приставленным ей к горлу ножом. Пятеро мнимых «Смитов» не мешкая выдвинулись навстречу коллеге, собираясь оградить его от вероятных эксцессов со стороны пьяной толпы, разодетой будто на бале-маскараде.
Вопросительные взоры посетителей обратились на ушастую барменшу-индеанку, явно требуя от нее объяснений, что за балаган здесь происходит. Действия ворвавшегося в бар секстета головорезов и близко не походили на операцию квадрокопов. А значит, в «Старом маразматике» случился либо инсценированный корпоративный розыгрыш «мертвецов», о котором Джен забыла поставить клиентов в известность (по правилам, любой подобный розыгрыш мог быть санкционирован лишь хозяином заведения), либо и впрямь творилось какое-то беззаконие. Барменша лишь недоуменно развела руками, тем самым расставив все точки над i и фактически дав единственное толкование происходящему.
А компания Аглиотти с пленницей двинула прямиком к выходу, беспардонно оттирая плечами самых любопытных посетителей. Те возмущались, но грозные взгляды и настырность «Смитов» делали свое дело – пьяная толпа послушно расступалась. Однако едва сицилийцы и Кастаньета вышли на центр зала, как внезапно дорогу им преградил поджарый мужчина средних лет, одетый в помятые брюки, длиннополую кожаную куртку, расстегнутую на груди пеструю рубаху и торчащую из-под нее замызганную белую майку. Судя по его виду, недавно он побывал в хорошей трепке, хотя иных драк, помимо уже известной бойни, в баре сегодня вроде бы не наблюдалось.
– Стоять на месте! – рявкнул мужчина пьяным, но довольно властным голосом. В одной руке у него была такая же «Беретта», какая находилась в кобуре у Доминика, а в другой руке – полицейский значок. – Полиция Нью-Йорка! Именем закона, требую немедленно прекратить насилие и отпустить эту женщину!
Даже будь этот тип и впрямь настоящим нью-йоркским копом, неведомо зачем отирающимся в «Старом маразматике», никакой властью он здесь не обладал. Квадрокопов, что своим присутствием могли бы придать «реальному» коллеге должную легитимность, поблизости тоже пока не наблюдалось. А значит, сицилийцы имели полное право послать этого героя куда подальше. Но накрепко привитый Аглиотти и его подручным инстинкт боязни полиции сыграл с ними злую шутку, и они, сами того не желая, замешкались и остановились. Толпа дружно затаила дыхание: сомнительно, что «Смиты» подчинятся приказу представителя нездешней власти, а значит, назревала открытая вооруженная конфронтация. Или же отправка на Полосу Воскрешения дерзкого выскочки с полицейским значком. Но так или иначе, никаких переговоров между собой конфликтующие стороны явно проводить не будут.
– Прочь с дороги, pezzo di merda  ! – угрожающим тоном рявкнул в ответ Тремито, заодно вернув прежнюю уверенность растерявшимся напарникам. – Кому говорят, пошел вон, пьяная мразь!
И, задрав голову заложницы повыше, слегка надавил на стилет, полагая, что текущая по шее Кастаньеты кровь окажет на полицейского – неважно, мнимого или взаправдашнего – надлежащий эффект. Если же нет, значит, кому-то из подручных Доминика придется пожертвовать одной из своих жизней и броситься на размахивающего пистолетом копа. Идущий во главе конвоя Альдо Саббиани без намеков понял, что от него требуется, и весь подобрался, готовясь принять огонь на себя. Прочие сицилийцы в свою очередь приготовились выхватить пистолеты, которые прежде они договорились не доставать без крайней необходимости во избежание лишнего шума.
Однако вопреки планам Аглиотти, что до сей минуты исполнялись четко по пунктам, далее события приняли хоть в целом и прогнозируемый, но, один черт, неожиданный оборот. Едва дыша от ярости и страха, Кастаньета судорожно сглотнула, а потом собралась с духом и, насколько могла, громко прохрипела:
– Умоляю, помоги мне, Макс! Эти извращенцы хотят меня изнасиловать и убить, как твою жену; помнишь, ты мне о ней рассказывал? Неужели ты позволишь им сделать это?
– Не бойся, крошка! – криво ухмыльнулся Макс, после чего с фарсом добавил: – Я сказал этим ублюдкам все, что хотел! Остальное им пропоют мои пули!
Ответ бравого заступника Кастаньеты больше подошел бы какому-нибудь персонажу бульварного детективного романчика. Но финт, который Макс выкинул после своего кичливого заявления, заставил Доминика признать, что последние слова нью-йоркского копа недалеки от истины. Молвив их, он тут же совершил почти неуловимое глазу движение и резво сиганул вбок, уклоняясь от бросившегося на него Альдо и открывая огонь прямо в прыжке. При этом прыгун стрелял не в Саббиани, а в Тремито, который был достаточно надежно укрыт живым щитом! В реальности такой поступок вылился бы в форменное самоубийство и для заложника, и для его освободителя, но здесь даже такой выпендреж мог при желании оказаться успешным.
И непременно оказался бы, не пользуйся Доминик поддержкой Демиурга. Если бы искусственно обостренные инстинкты не заставили Аглиотти шарахнуться в сторону вместе с заложницей, Макс гарантированно всадил бы ему пулю точно в лоб. Она пронеслась по воздуху там, где мгновение назад находилась голова сицилийца, и разнесла вдребезги одну из акустических колонок, висевшую у него за спиной. Раздался треск, из пробитого динамика брызнул сноп искр, и в воздухе запахло озоном. А также тем неуловимым, но сильнодействующим запахом, какой всегда будоражит противникам кровь во время яростного бескомпромиссного боя. Запах пороха и смерти, носящейся на бреющем полете у них над головами…
Альдо немало удивился тому, что Макс предпочел стрелять не в него – такую превосходную жертву, – а в Доминика, скрытого за спинами приятелей и заложника. Проскочив мимо ускользнувшей цели, дылда Саббиани резко развернулся и, выхватив свой пистолет, решил повторно атаковать шустрого копа. Тот как раз лежал на полу, упав при приземлении на бок и собираясь расстрелять негодяев, пока они представляли собой хорошую групповую мишень. Альдо уже взял противника на мушку, но тут случилось такое, что можно сравнить разве что со взрывом в наполненном парами бензина помещении, когда в нем вспыхивает случайная искра.
Роль этой искры сыграл тот самый маленький водопроводчик с вантузом. Похоже, взрывной темперамент коротышки просто физически не мог не проявиться в накаленной адреналином атмосфере бара. Издав пронзительно-визгливое «Йа-а-ху-у!!!», малыш одним прыжком вскочил сначала на стол, а затем, оттолкнувшись от него, ловко перепрыгнул на закорки высокорослого Саббиани и оседлал его. Альдо от неожиданности даже присел, но водопроводчик и не думал ограничиваться одной этой выходкой. Крепко уцепившись ногами за шею сицилийца, он размахнулся вантузом и с победоносным воплем насадил его на голову противника. Надо заметить, что присоска именно этого сантехнического инструмента была прямо-таки карикатурно огромной и потому легко налезла Саббиани аж до переносицы, основательно прилепившись к его бритой макушке. А коротышка не стал дожидаться, когда его сбросят на пол, мигом соскочил с плеч дезориентированного громилы и скрылся в толпе.
Пьяная и успевшая невзлюбить дерзких «Смитов» публика, казалось, только и ждала, чтобы кто-то скомандовал ей «бей насильников!». Вопли коротышки и его выкрутасы вызвали в «Старом маразматике» детонацию такого массового гнева, какой эти уютные стены, вероятно, еще не видывали. Вслед за воплем водопроводчика кто-то громогласно проревел на весь бар «Multi-kill  !!!», после чего отовсюду ударили грозные боевые кличи вперемешку с обычным гиканьем и улюлюканьем, и вся разношерстная толпа хлынула на дерзких гостей подобно штормовой океанской волне.
Лишенный зрения из-за нахлобученного на голову вантуза, Альдо все же выстрелил туда, где, по его расчетам, должен был находиться полицейский Макс. Но вместо него Саббиани угодил в другого посетителя – закованного в футуристические зеленые доспехи и шлем космического десантника, чье лицо скрывало непроницаемое забрало из тонированного стекла. Пули сицилийца звякнули о броню загадочного воителя, оставив на ней несколько едва заметных вмятин. Тот, разумеется, в долгу не остался и в ответ шарахнул по обидчику из плазменной винтовки – судя по виду, явно инопланетного происхождения.
Дылда Саббиани в буквальном смысле сгорел синим пламенем, превратившись в живой факел прямо на глазах изумленных приятелей. Безусловно, им уже доводилось сжигать заживо людей, но никогда еще жертвы Тремито не сгорали за считаные секунды. Вспышка, и от Альдо остались лишь кучка пепла да обугленная ручка от вантуза, не угодившая в область поражения плазменного луча.
Вся стратегия Аглиотти накрылась медным тазом, и теперь ни о каком препровождении заложника не могло идти речи. При таком неравенстве сил скорая отправка остальных сицилийцев на Полосу Воскрешения была неминуема. Наверное, им было бы лучше так и поступить: не трепыхаться и позволить растерзать себя на куски оголтелой толпе ряженых идиотов. В любом случае сэкономили бы и время, и нервы. Но вопреки очевидной логике, Тремито и его люди как один последовали зову своей врожденной гордости, что взыграла в каждом сицилийце после того, как погиб их приятель. И здесь уже ничего не попишешь: дети бандитских кварталов не привыкли сдаваться и умирать без боя, какой бы безнадежной ни выпадала навязанная им схватка.
Завидев рванувшую к ним разъяренную толпу, Доминик хотел было одним махом перерезать заложнице глотку и таким образом умыть руки, полностью покончив с «Дэс клабом». Но тут же передумал и, зарядив сучке-киллерше кулаком в ухо, просто отпихнул ее от себя, дабы не мешала отбиваться от наседающих агрессивных «клоунов». Пусть еще поживет, тем паче что с помощью Ньюмена найти ее повторно не составит особого труда. Де Карнерри наверняка согласится на небольшую отсрочку казни ради того, чтобы провести ее как подобает: в квадрате Палермо, со всеми «почестями» и атрибутами. А сейчас, в хаосе разразившейся потасовки, никто и не заметит чье-то перерезанное горло. И тем более не поймет, за что оно было перерезано. Для некогда лучшего в Чикаго специалиста по dimostrativi assassini  такой вариант расправы над врагом был, естественно, неприемлем.
Избавившись от обузы, пятеро приятелей живо образовали круг, встав спиной к спине, и ощетинились оружием. Они и не чаяли выйти из схватки победителями, но зато твердо намеревались показать завсегдатаям этой дыры, что и в Менталиберте сицилиец остается сицилийцем до последней капли своей М-эфирной крови. Тремито снова выхватил из-под полы «Томмиганы» и без промедления открыл огонь по несущейся на него и напарников толпе. Те тоже не заставили себя ждать и взялись палить из пистолетов, пусть даже их суммарная огневая мощь и не дотягивала до боевого потенциала босса.
Доминик еще на примере прыгуна Макса понял, что «маразматики» вовсе не похожи на тех либерианцев, каких Тремито встречал на Бульваре. Вряд ли посетители бара обладали каждый таким же покровителем, как Аглиотти. Их немереная сила и прыть могли объясняться лишь одним: территория «Старого маразматика» являла собой не обычное бульварное заведение, а маленький лицензированный гейм-квадрат, где М-дублям дозволялось обладать одним или несколькими уникальными качествами. Специально или нет Демиург умолчал об этом коварном нюансе, Доминику еще предстояло выяснить. Сейчас же проклинать толстяка было бессмысленно. Толпа перла на сицилийцев со всех сторон, и у них элементарно не оставалось времени на посторонние раздумья.
Их худо-бедно организованная оборона не продержалась и десяти секунд и пала от того, что противник использовал коварную и непредсказуемую тактику. Выкосив свинцом первые ряды нападавших, головорезы картеля не успели расстрелять и по магазину, как сверху, прямо из-под потолка, их атаковал крупный крылатый монстр – не то демон, не то еще какая подобная ему тварь. Судя по всему, обладатель инфернального М-дубля изрядно набрался и решил вздремнуть там, где ему никто не помешает. Что при наличии функционирующих крыл и цепких когтей позволяло ему сделать это без проблем даже под потолком. Пробудившись от стрельбы и гвалта, демон спикировал прямо между выстроенных в круг сицилийцев, а затем, резко расправив крылья, взмахнув лапами и крутанув хвостом, попросту расшвырял Тремито и компанию по сторонам. То есть прямо в руки и лапы жаждущей их крови публики.
В завязавшейся затем рукопашной схватке дольше всех продержался, разумеется, Доминик. Наверное, оберегающему его Ньюмену было самому интересно, сколько времени босс макаронников выстоит против такой прорвы врагов и не растерял ли он – Демиург – свои таланты при переходе на новую клиентуру. Прочие же сицилийцы, получив от коварного демона пинок под зад, практически сразу пали храброй, но отнюдь не благородной смертью.
Чико Ностромо не посчастливилось нарваться на безумную огненноволосую вампиршу в обтягивающем латексном комбинезоне, вооруженную двумя устрашающего вида тесаками и длинной цепью. Ловко метнув последнюю, вампирша заарканила Чико за шею, рывком подтянула к себе и, заключив его в цепкие объятья, впилась клыками ему в сонную артерию. Ностромо пытался вырваться и лупил кровососку рукоятками разряженных пистолетов, но все без толку. Она не отпустила жертву до тех пор, пока не утолила жажду, а отпустив, сразу же расчленила беднягу своими грозными клинками. Угоди Чико не под них, а в вертолетный пропеллер, он и то разлетелся бы на куда меньшее количество кусков, чем изрубила его лютая клыкастая бестия.
Косматого Джулиано постигла примерно та же участь, только нарвался он не на воинствующую амазонку, состоящую в дальнем родстве с графом Дракулой, а на лихого араба в кушаке и шароварах, виртуозно размахивающего ятаганом. Завидев бегущего к нему ожившего персонажа «Тысячи и одной ночи», Зампа вскинул пистолет и выпустил во врага остаток магазина. И хоть Джулиано стрелял с короткой дистанции, араб тем не менее увернулся от пуль, проявив при этом чудеса акробатики. Метнувшись к стене, он запрыгнул на нее, словно гонимый собаками кот, а потом, пробежав полдюжины шагов по вертикальной поверхности, оттолкнулся от нее, крутанул в воздухе сальто и очутился у Косматого за спиной. Зампа не успел обернуться, как его косматая голова уже летела с плеч, срубленная лихим ударом арабского ятагана.
Самая прозаическая гибель выдалась у брата сгоревшего в плазменном огне Альдо – Франческо. Настолько прозаическая, что малорослому Саббиани стало даже обидно, поскольку подобным образом он мог не единожды подохнуть и на улицах реального Чикаго. Никакой экзотики: ни инопланетной плазмы, ни сексапильных вампирш, ни арабов с саблями, ни даже, на худой конец, водопроводчиков с вантузами. Франческо был банальным образом забит до смерти бейсбольными битами и клюшками для гольфа. Ими его отутюжила банда обкуренных гаитян, невесть как очутившихся в «Старом маразматике» и смотревшихся здесь еще чужероднее, чем головорезы Южного Трезубца.
– Передай привет Томми Верчетти, вонючий макаронник! – орали гаитяне, мутузя коротышку-сицилийца с таким самозабвением, что, прежде чем умереть, Франческо десять раз проклял неведомого соотечественника, за чьи грехи ему пришлось расплатиться с процентами.
А вот за право разделаться с Томазо Гольджи среди завсегдатаев бара развернулась яростная конкурентная борьба. Вероятно, виной тому была могучая комплекция Мухобойки, по причине которой он казался на первый взгляд самым достойным противником из всех шести макаронников. Надо полагать, что сразиться с громилой рвались лишь лучшие местные бойцы, хотя сам Томазо гордости по этому поводу, ясное дело, не испытывал.
Первым на него накинулся какой-то верхолаз, одетый в черный комбинезон и похожий одновременно как на ниндзя, так и на аквалангиста без ласт. Зацепившись ногами за невысокую декоративную балку и повиснув на ней вверх тормашками, человек-тень изловчился и ухватил дезориентированного Гольджи за шею. А потом захотел оторвать его от пола и придушить, но не рассчитал вес дюжей жертвы и сам сорвался с балки, грохнувшись прямо под ноги Мухобойке.
Обрадованный Томазо бросился было на опростоволосившегося врага и начал втаптывать его в пол, но тут сзади на него накинули тонкую удавку и снова взялись душить, на сей раз гораздо более эффективным способом. Струна до крови врезалась в толстую шею громилы, коему грозило повторить трагическую участь незабвенного Люка Брази, служившего киношному клану сицилийцев Корлеоне. Что непременно и произошло бы, не подоспей в этот момент очередной соискатель на голову Мухобойки. Позади Гольджи раздался звук тяжелого удара, после чего удавка вмиг ослабла, а бездыханное тело душителя – рослого бритоголового типа в костюме и со странной татуировкой в виде штрих-кода на затылке – рухнуло возле корчившегося от боли верхолаза.
Душитель был ошарашен по темечку обычной стальной монтировкой, что служила оружием странному очкарику в оранжевом скафандре без шлема. Несмотря на внешность типичной лабораторной крысы, очкарик дрался шанцевым инструментом так мастерски, словно всю жизнь только этим и занимался. Томазо заработал переломы обоих предплечий, пытаясь защититься от вражеской монтировки, и уже не сомневался, что очкарик вот-вот проломит ему голову, но и безумному ученому не довелось расправиться с Мухобойкой.
Слава победителя в этом престижном состязании, где Гольджи выступал в роли переходящего приза, досталась в итоге одной ошалелой стерве в коротких шортах, гонором похожей на ту, что искали сицилийцы, только вдобавок еще и гимнастке. Ухватившись за балку, на которой до нее болтался верхолаз в черном, красотка раскачалась на ней, а затем соскочила, совершив эффектное сальто и двинув на выходе из него очкарика ногами в грудь. Сметая на своем пути бывших собутыльников, носитель оранжевого комбинезона отлетел в один угол бара, а его монтировка – в другой. Длинноногая стерва тем временем уронила размашистой подсечкой бросившегося к ней Мухобойку на пол и, выхватив из набедренных кобур пару пистолетов, в упор изрешетила недодушенного и недобитого сицилийца пулями. А по завершении расправы немедленно подключилась к полицейскому Максу в его продолжающейся охоте за Тремито.
Отшвырнув разряженные «Томмиганы», Доминик взялся было за «Беретту», но не успел сделать и выстрела, как какой-то рослый детина в ярко-синем комбинезоне с номером «13» на груди наотмашь выбил пистолет из руки Тремито обломком ржавой трубы. Нож был утерян сицилийцем еще в начале этой заварухи, и потому с утратой «Беретты» он лишился последнего своего оружия. Пришлось спешно подхватывать с пола массивную ножку разломанного дубового стола и драться ей, как бейсбольной битой. Что для выросшего в беспокойном итальянском квартале Доминика являлось привычным делом, а при поддержке Ньюмена он и вовсе превратился в неудержимого берсерка.
«Тринадцатый» тип лишился сначала всех своих зубов, после чего рухнул замертво с размозженным черепом, а банда гаитян, что до этого насмерть забила Франческо Саббиани, побросала оружие и с криками разбежалась по залу, не выдержав натиска одного-единственного разбушевавшегося макаронника. Вознамерившийся сразить Аглиотти ятаганом араб так и не закончил свой смертоносный пируэт. Акробат был сбит сицилийцем прямо на лету, заполучил перелом хребта и врезался в стену бара со скоростью пушечного ядра. Очкарик в оранжевом комбинезоне подобрал монтировку, но не дерзнул кидаться в честный бой, а попросту издали швырнул инструмент в Доминика. Тремито заметил и отбил импровизированный снаряд с ловкостью профессионального бейсболиста, переадресовав летящую монтировку огненноволосой вампирше и выводя ее из игры еще на подходе.
Разметав окрест толпу любителей рукопашных схваток, сицилиец, сам того не желая, превратился в легкую мишень для тех врагов, кто предпочитал грубой силе стрельбу из всевозможного оружия. Особенно изощрялись в ней полицейский Макс и прикончившая Мухобойку стерва в шортах. Отбивать на лету пули Аглиотти уже не умел, поэтому был вынужден метнуться к колоннаде, что подпирала балкон второго яруса и ведущую к нему лестницу. Где-то там, по расчетам Доминика, валялся его утерянный пистолет, если, конечно, его не прибрал к рукам кто-нибудь из посетителей.
Боеспособный посетитель в той части бара отыскался всего один – водолаз-бурильщик. Да и тот дрыхнул, сидя на полу и привалившись к стене, – очевидно, накачался до такой степени, что ему было откровенно начхать на царивший в «Старом маразматике» бедлам. Сопровождающая водолаза девочка-статистка расположилась у него на коленях, сосредоточенно протирала от нечего делать свой огромный шприц подолом фартучка и тоже не реагировала на стрельбу и крики. И, наверное, не обратила бы внимания на рыскающего в поисках пистолета Тремито, если бы в это время враги не вели по нему усиленный огонь. Несколько пуль впились в стену возле экстравагантной парочки, а одна, пройдя аккурат над головой маленькой статистки, звякнула по медному шлему водолаза…
Казалось бы мелкая неприятность для закованного в скафандр громилы, однако после нее разгоревшийся в баре конфликт вышел на следующий виток своего развития. Малышку со шприцом будто подменили. Ее скучающее настроение будто ветром сдуло. Перепуганный ребенок завизжал так, что его визг заглушил даже канонаду. И тут же пробудил спящего водолаза, которого, казалось, теперь и из пушки было не добудиться. Издав дикий рев, что поверг бы в дрожь даже Кинг-Конга, бурильщик вскочил с пола (девочка при этом моментально юркнула опекуну за спину), подхватил свой ручной инструмент и, запустив его, начал яростно озираться в поисках обидчика своей маленькой спутницы. Тяжеленный наконечник бура с лязгом и грохотом завращался, а набрав обороты, превратился в сокрушительную юлу, способную за считаные секунды проделать в стене дыру диаметром с гимнастический обруч.
И первым, кого узрел перед собой продравший глаза разгневанный водолаз, был Доминик Аглиотти.
Тремито вмиг стало не до поисков пистолета. Попытка скрыться от бурильщика за колоннами успеха не возымела. Впавший в ярость топочущий тяжеловес мог потягаться в резвости с любым завсегдатаем бара. Гигант снес лбом несколько колонн, отшвырнул сицилийца к стене, словно невесомого, а потом, не останавливаясь, с разбега насадил его на свой остроконечный бур. Последнее, что заметил Тремито, были его собственные ноги, отчлененные от обратившегося в кровавый фарш туловища. Одна из них, брызжа кровью, взлетела вверх и ударилась о потолок, а вторая умчалась в зал, будто Доминик из последних сил нарочно швырнул ее во врагов.
Что стало с верхней частью его М-дубля, Тремито не видел, поскольку боль затмила ему сознание. Когда же его кратковременные муки прекратились, он, злой и раздраженный, уже стоял на их с приятелями персональной Полосе Воскрешения, оборудованной креатором Гомаром в квадрате Палермо. А в баре между тем продолжалась кровавая баня, которая отнюдь не закончилась с уничтожением последнего сицилийца. Разбушевавшийся не на шутку бурильщик не удовлетворился расправой над Аглиотти, а ворвался в зал и принялся кромсать всех без разбора, шуруя буром направо и налево. Начатая с уничтожением «Дэс клаба» резня стала подобна снежному кому, что покатился по склону горы небольшим снежком, быстро вырос до огромных размеров и в конце концов рассыпался от собственной массы, так и не достигнув подножия. В итоге прибывшие в «Старый маразматик» по вызову хозяйки бара квадрокопы угомонили буяна, насильно выведя его из Менталиберта, а социально опасный М-дубль отправили в штрафной карантин вместе со статисткой до особого распоряжения администрации.
Причина же гибели восемнадцати либерианцев в верхних апартаментах бара квадрокопов не интересовала, поскольку ни одной жалобы от хозяев расстрелянных М-дублей так и не поступило. А раз нет жалоб, значит, все случившееся в «Старом маразматике» было не хулиганством, а всего лишь игрой, результат которой устроил всех ее участников. Таковы отличия здешней жизни от реальной: если мертвый либерианец не жалуется, стало быть, он всем доволен и не нуждается в защите администрации. Воистину, нет более удивительных порядков, чем в мире, населенном бессмертными обитателями, где даже массовое убийство приравнивается к мелкому хулиганству, в то время как обычное воровство может караться изгнанием из Менталиберта, сиречь местным аналогом смертной казни…

– Спасибо, Макс, – поблагодарила Кастаньета своего отважного спасителя, когда они и еще полдюжины чудом уцелевших завсегдатаев «Маразматика» выскочили на Бульвар, спасаясь от гнева обезумевшего водолаза-бурильщика. – Если бы не ты, мне бы сроду не отвязаться от этих макаронников.
– Да ладно, чего там. Просто терпеть не могу всякую шваль, пусть и в дорогих костюмах. Подобные ублюдки меня в реальности успели достать, чтобы еще здесь их терпеть, – скромно отмахнулся «полицейский», допотопная одежда и прическа коего по выходу из бара приобрели куда более современный вид, а на лице появились модные в этом году бородка и усики. Прочие избежавшие Полосы Воскрешения «маразматики» преобразились и вовсе до неузнаваемости, а кое-кто даже сменил пол. Оно и понятно – мало кому хотелось расхаживать по Бульвару в излюбленном карнавальном наряде, которые эти либерианцы надевали при входе в свой закрытый клуб.
– Меня вообще-то не Макс зовут, а Юрий. Юрий Лямцев, – представился спаситель. – А полицейский Макс – это персонаж одной культовой игры, что была очень популярна в начале века. Классика, одним словом. Теперь таких игр уже не делают.
– Да, припоминаю. Кажется, я о ней тоже что-то такое слыхала, – заметила Наварро, которую в настоящий момент такие подробности волновали в последнюю очередь. Но просто взять и грубо отделаться от Макса-Юрия Викки не могла, ведь, сам того не подозревая, он и впрямь спас ей жизнь. Вот только надолго ли?
– А что, может, пойдем, пропустим по стаканчику? Куда-нибудь, где не так шумно? – предложил Лямцев, явно не собираясь просто так отпускать Викторию после всех пережитых ими сегодня перипетий. – Здесь практически через дорогу есть классное местечко, где можно спокойно поболтать и послушать автоном группы «Терпсихора». Говорят, иногда ребята из группы подключаются к своим М-дублям и вживую играют. Только я в это не верю: у них и в реальности концертов хватает, чтобы еще в Менталиберте их самолично отрабатывать. Ну так что, идем?
– Не обижайся, но сегодня не смогу. В следующий раз, хорошо? – вежливо отклонила предложение Кастаньета.
– Что, не нравиться «Терпсихора»? Тогда давай еще куда-нибудь сходим? Мест полно.
– Да нет, просто скоро надо на работу собираться. У нас в Испании сейчас утро.
– А, вон в чем дело, – понимающе кивнул Юрий. – Все понятно: работа – это святое… Ну тогда до следующего раза. Не забудь о нашем уговоре. Где меня найти, ты в курсе.
– Конечно, не забуду. Как можно? – глазом не моргнув, пообещала Викки и добавила: – А здорово вы все-таки тем макаронникам накостыляли! Поделом уродам.
– И еще раз накостыляем, если опять в наш бар сунутся, – заверил ее Лямцев-Макс. – Так что не бойся, приходи к нам в любое время. Всегда рады.
И, махнув Наварро на прощание рукой, побежал догонять приятелей, которые, судя по всему, двинули отпраздновать победу (пусть Пиррову, но тем не менее вполне заслуженную) в тот самый бар, где играл М-эфирный клон ныне популярной за пределами Менталиберта группы «Терпсихора».
Виктория посмотрела вслед веселой компании «маразматиков», и девушке вдруг захотелось завыть в голос от накатившей на нее мрачной безысходности. Всего сутки назад Кастаньета чувствовала себя такой же беззаботной и совершенно не волновалась насчет завтрашнего дня. Она уже изрядно подзабыла, что такое – быть смертной и иметь в запасе одну-единственную жизнь, драгоценную и неповторимую. Ощущения собственной беспомощности и полной зависимости от его величества Случая превращали жизнь бывшей бессмертной chica  в нескончаемую пытку. Причем пытку, готовую в любой момент перейти из моральной в самую что ни на есть натуральную. Вопрос лишь в том, когда сицилийцы и бывший председатель «Дэс клаба» доберутся до Наварро.
Она невольно вспомнила читанные ей когда-то философские книги, в которых авторы всячески пытались донести до нее мысль о том, что бессмертие – это отнюдь не награда, а, наоборот, жуткое проклятие. От него, оказывается, запросто сойти с ума, и вообще только глупцы могут жаждать обрести вечную жизнь. А настоящему Человеку (именно так – с заглавной буквы, и не иначе) пристало довольствоваться одной жизнью, прожить которую надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы… ну и прочая высокопарная галиматья о добродетели, любви к ближнему и готовности принести себя в жертву на алтарь Человечества…
«Господи, какие же вы наивные, философы-идеалисты! – хотелось кричать стоящей посреди Бульвара Виктории, одинокой, беззащитной и преданной своим покровителем. – Никчемные люди, способные лишь языками чесать! Живя в грязи, боготворили эту грязь и на этом основании возводили себя в ранг святых, коим якобы доступна Высшая Истина! Лицемеры! Не поиски Истины вас гложут, а банальная, старая как мир зависть! Уж коли не сумел заработать денег на хорошее вино, значит, давись своей дешевой кислятиной и помалкивай, а не плюй со злости в то, что ты, ничтожество, не можешь себе позволить!»
Однажды Викки смогла позволить себе бессмертие и теперь была готова отдать все что угодно и молиться любому богу, которому было по силам вернуть ее жизнь в привычное русло. Ну или хотя бы отыскать для Кастаньеты на просторах Менталиберта копию ее загрузочного досье. Ей даром не нужно было могущество, которым порой наделял ее Демиург. Бессмертие и только бессмертие, а остальное приложится. Иного Наварро у богов не просила.
Но боги молчали. Или покровительствовали сейчас врагам Виктории, во что она охотнее бы поверила. Что ж, раз это угодно Судьбе, значит, пусть так и будет. Баски всегда умирали с гордо поднятой головой, и ни одному сицилийскому палачу не поставить Кастаньету на колени, как жирного трусливого ублюдка Демиурга…
Клубный лок-радар! Надо бы избавиться от него, пока не поздно. Конечно, Демиург с его талантами отыщет в Менталиберте Наварро и без лок-радара, но, как бы то ни было, незачем упрощать этому предателю задачу.
Викки стянула с руки браслет-коммуникатор и, прежде чем швырнуть его на дорогу, под колеса кэбов и омнибусов, глянула в последний раз на дисплей. Он был непривычно пуст, отчего одиночество девушки стало еще невыносимее. Никакой надежды, что кто-то из ее одноклубников еще жив… Не считая, конечно, Демиурга, но эта мразь уже убрала свои координаты из локальной сети «Дэс клаба». На дисплее лок-радара продолжало высвечиваться лишь одно имя, которое наверняка будет фигурировать на этом коммуникаторе и через год, и через десять, и через сто лет после того, как Викки бесследно сгинет из Менталиберта.
Мифический призрачный член «Дэс клаба» Арсений Белкин.
Тот самый Черный Русский, в существование которого не верит даже всесильный и всезнающий Демиург. А вот Виктория Наварро, несмотря ни на что, продолжает верить в эту легенду. Потому что вера в нее была единственной верой, оставшейся сегодня у приговоренной к смерти Кастаньеты…

Глава 10

Если в глубине души я все-таки надеялся на возвращении Викки, с которой в прошлый раз мы расстались не очень дружелюбно, то уж точно не на такое скорое. В последние дни мне было не до моей обидчивой прихожанки, и я, признаться, не интересовался, все ли у нее в порядке, поскольку своих дел хватало по горло. Один из моих постоянных и уважаемых клиентов подкинул Созерцателю прибыльную работенку, отказаться от которой я не мог при всем желании. Недвижимость на Бульваре росла в цене, и администрация постоянно повышала арендную стоимость бульварной площади. А поскольку утрата моей церкви обернулась бы для меня полным крахом привычной жизни, я всячески старался удержать свою синицу в руках и был вынужден браться за любую работу, которую тоже подваливали мне не каждый день.
Разделавшись с заказом, на обработку которого ушло почти трое суток, я передал добытую информацию клиенту, получил причитающиеся мне клики  и решил отпраздновать это, наведавшись в свой любимый бордель-сауну. А потом – в библиотечный бар. Или наоборот. Для разменявшего восьмой десяток либерианца, коему некуда спешить, это не имеет принципиального значения. Вкусно перекусить можно было и там, и там, а это первое, чем мне хотелось заняться после трудоемкой трехдневной работы. Все остальное – уже на десерт.
Однако намеченный выход Созерцателя в свет не состоялся. Виной тому была Виктория Наварро, снова нарушившая мои планы настойчивым стуком в храмовые ворота. «Опять пьяна, – уверенно заключил я, проникнув мыслью за стены церкви и проверяя, кому это неймется увидеть меня ни свет ни заря. – Очевидно, пришла поскандалить. Или набить мне, старому лжецу, морду. Но явно не извиняться – этого от Кастаньеты точно не дождешься».
Но, как выяснилось, Виктория была абсолютно трезвой и вдобавок изрядно напуганной. Первому я, в общем-то, не удивился, а вот второе повергло меня в легкое замешательство. Кого боялись члены «Дэс клаба», так это лишь хранителя их загрузочных досье, профессора Эберта, да и то лишь гипотетически. В Менталиберте компания М-эфирных экстремалов не страшилась никого и ничего. По крайней мере, до сегодняшнего утра я именно так и думал.
– У тебя есть оружие? – первым делом полюбопытствовала Викки, с опаской озираясь по сторонам, прежде чем переступить порог храма.
– Зачем дружелюбному церковному привидению оружие? – попытался отшутиться я, огорошенный таким началом нашей нежданной встречи. Но заметив, что гостья совершенно не склонна к шуткам, спросил: – Что случилось? За тобой кто-то гонится?
– Так ты еще не в курсе?
– Честно сказать, нет, – признался я. – В последние три дня я был занят и немного отстал от жизни.
– Ты сильно  отстал от жизни, – поправила меня Наварро, после чего, входя в храм, вновь поинтересовалась: – А ворота твоей церкви защищены от взлома?
– Худо-бедно. Разве что от мелких хулиганов, которые любят пакостить в открытых квадратах. Но от Демиурга в моей церкви точно не спрячешься. Так что если когда-нибудь «Дэс клаб» надумает покуражиться в моей обители, мне несдобровать.
– Забудь о «Дэс клабе» – его больше нет. Никого больше нет: ни Памперса, ни Графа, ни Алгола… Все мертвы. Теперь по-настоящему. И я – тоже, но неизвестно почему все еще хожу и дышу М-эфиром. Один только толстяк выжил, потому что такие твари, как он, всегда выживают, – в очередной раз огорошила меня Викки, а потом вдруг ни с того ни с сего опустилась на корточки, привалилась спиной к колонне у входа, закрыла лицо руками и беззвучно зарыдала.
М-да… Я нахмурился и озадаченно поскреб макушку. Трудно было поверить, что передо мной сидела та самая Кастаньета, которая намедни в одиночку разгромила в пух и прах целую банду сицилийских мафиози. И раз уж сегодня Викки впадает в столь беспросветное отчаянье, значит, на то действительно имеется веская причина.
Я выглянул наружу, осмотрелся, потом на всякий случай произвел ментальную разведку окрестностей и, не выявив ничего подозрительного, запер ворота. Жаль, Созерцатель не умеет заглядывать в прошлое Менталиберта и не может собственными глазами увидеть, что же стряслось с «Дэс клабом». Это избавило бы Викторию от пересказа вскользь упомянутых ей трагических событий, которым моей прихожанке, как ни крути, а придется теперь заняться.
– Извини, расклеилась, вот и не сдержалась, – буркнула она, отведя взгляд и утирая платком слезы. Эмоциональный срыв Викки сошел на нет так же внезапно, как и накатил на нее, отчего она чувствовала себя теперь неловко. – Просто столько дерьма стряслось за последнее время.
– Рассказывай, – попросил я, усаживаясь на пол напротив нее, возле другой колонны. – Конечно, в Храме Созерцателя не та защита, что в административном хранилище системных мнемофайлов, но если никто не видел, как ты сюда вошла, значит, здесь тебе бояться нечего.
Продолжая смахивать то и дело набегающие на глаза слезы, Наварро в деталях поведала обо всем, что ей довелось пережить за истекшие сутки.
Дела обстояли гораздо хуже, чем ожидалось. В ответ на непредумышленное убийство Дарио Сальвини Южный Трезубец развернул беспрецедентную акцию возмездия. И сейчас все брошенные в бой картелем силы были сконцентрированы вокруг единственного выжившего члена «Дэс клаба» и фактического убийцы мафиозного capo  – Кастаньеты. По ходу ее рассказа я пару раз втихаря мысленно покидал храм, чтобы проверить новостные сводки, касающиеся пожара в Миннеаполисе и перестрелки в баре «Старый маразматик». Насчет последней главные новостные каналы умалчивали. Лишь несколько мелких студий, что освещали светскую жизнь Менталиберта, посвятили бойне в не слишком популярном заведении скупые информационные бюллетени. О поголовном разгроме легендарного «Дэс клаба» в тех бюллетенях пока не упоминалось. Но, надо полагать, сицилийцы со дня на день обнародуют эту новость вкупе с уже ходящим по Менталиберту видеороликом о подвигах Кастаньеты. Либерианцы обязаны знать: дон Сальвини отмщен, и честь картеля восстановлена. Когда же станет известно о том, что «Дэс клаб» полностью прекратил свое существование, а его члены бесследно исчезли, все поймут, что Трезубец нашел управу на обидчиков и за пределами М-эфира. Какую именно, тоже нетрудно догадаться.
Безусловно, боссы картеля не станут разглашать выведанные ими секреты института Эберта, посредством которых удалось уничтожить клуб М-эфирных экстремалов. Пускай мировая общественность ломает над этим головы и выдумывает новые «страшилки» о длинных щупальцах мафии. Все это в итоге лишь упрочит Южному Трезубцу его мрачный, едва ли не мистический имидж одиозной и всесильной организации.
Я не стал резюмировать историю Викки восклицаниями наподобие «Что, доигрались, идиоты? А ведь вас предупреждали!», пусть эти слова так и чесались у меня на языке. Какой прок проводить противопожарный инструктаж на еще не остывшем пепелище сгоревшего дотла здания? Но, с другой стороны, чем я мог помочь Наварро, кроме как предоставив ей на некоторое время укрытие? Слишком крепко досадила она сицилийцам, поэтому нечего было даже пытаться примирить ее с картелем. Пока я выйду через пятые руки на какого-нибудь посредника, способного устроить нам переговоры с оскорбленным Трезубцем, за это время его головорезы успеют десять раз добраться до Виктории. С учетом того, что картель переманил на свою сторону Демиурга, Кастаньете оставалось жить не больше суток. Толстяк быстро отыщет ее, даже несмотря на предусмотрительно выброшенный ей лок-радар. Куда бы ни убежала Викки с Бульвара, координаты ее М-дубля останутся на входе в любой квадрат, в том числе и в Храм Созерцателя. Без лок-радара Демиург утратил возможность следить за Наварро напрямую, но, получив доступ к необходимым данным, он без труда отследит ее путь. Воевать же с Трезубцем в Менталиберте так же бесполезно, как в реальности. Картель пришел сюда всерьез и надолго, рассредоточив верных ему людей и в администрации Менталиберта, и среди креаторов, и наверняка даже в правлении Международного Административного Совета по контролю над М-эфирным полем Земли.
Что же тогда Виктории оставалось делать? Сдаваться квадрокопам, рассказывать им как на духу историю своей «посмертной» жизни и надеяться, что они защитят М-дубль давно умершего пользователя? Вот уж и впрямь элементарный и одновременно неосуществимый выход из ситуации. Даже если квадрокопы воспримут всерьез заявление Наварро и войдут в ее положение, спрятать ее в Менталиберте им не удастся. В том числе и в штрафном карантине, где обычно изолируются М-дубли проштрафившихся либерианцев.
Раньше Демиург не совался в административные сектора Бульвара не потому, что не мог пробиться через их М-рубежи. Председатель «Дэс клаба» выступил идеологом множества бесчинств, однако всегда твердо придерживался принципа не махать красной тряпкой под носом у властей. Они предпочитали закрывать глаза на выходки «мертвецов», пока те не затрагивали интересы администрации. Но когда за спиной Демиурга появилась внушительная поддержка в виде Южного Трезубца, толстяк мог поступиться своими принципами и в случае надобности организовать нападение даже на административные квадраты.
Викки вляпалась по уши, и выбраться из засосавшей ее трясины нереально. Мне было искренне жаль смелую, но, увы, неблагоразумную девушку, которая, будучи запертой в М-эфирной клетке, ткнула палкой в осиное гнездо, абсолютно не задумываясь, куда придется убегать от растревоженного злобного роя.
– И не знаю, зачем я к тебе пришла, – тяжко вздохнув, закончила Викки свое драматичное повествование. – Наверное, потому, что ты был единственным, к кому я приходила, когда мне бывало плохо.
– И что, это тебе помогало? – осведомился я.
– Ни разу не помогло, – грустно ухмыльнулась Кастаньета. – Но здесь всегда так спокойно и тихо, а ты никогда не прогонял меня и даже соглашался терпеть мою болтовню. Почти как настоящий священник, разве что не читал молитв и нравоучений, от которых меня еще при жизни наизнанку выворачивало. Видимо, до сих пор сказывается генетическая память: у нас ведь в роду десяток поколений истовых католиков было, одна я такая отщепенка уродилась… Вот и я инстинктивно чуть что, сразу в церковь, душу исповеднику изливать… Слушай, у тебя вина случайно не найдется? Напьюсь до потери пульса да пойду, чтобы тебя зазря макаронникам не подставлять. Ничего не поделаешь – сама виновата, что все так получилось. Надо было десять раз подумать, прежде чем в этот долбаный «Дэс клаб» вступать. Жила бы сейчас тихо-мирно где-нибудь в тропическом квадрате, прикидывалась статисткой да плевала на всех с высокой колокольни. Авось и пронесло бы сегодня… Так что насчет выпивки? Во всякой порядочной церкви должно иметься вино, а в такой, как твоя, и подавно. Знаю, что ты не пьешь, но неужели для дорогих гостей хотя бы бутылочку-другую про запас не припрятал?
– Никуда ты отсюда не пойдешь, – категорично заявил я, вставая с пола, и, взяв Викки под руку, помог подняться и ей. Девушка с неохотой подчинилась и, удерживаемая мной за локоть, позволила увести себя в глубь храма. – И пьянки никакой тоже не будет: здесь как-никак храм, а не кабак… Сколько, ты сказала, Трезубец прислал за тобой громил в «Старый маразматик»?
– Пятерых… Или шестерых… А может, семерых, – неуверенно припомнила Наварро. – Только их главарь – тот, что пальбу в апартаментах устроил, – был явно под опекой Демиурга. А значит умножь силы этого макаронника вчетверо.
– Много чести мерзавцу, – бросил я. – Покупка спортивного автомобиля еще не делает профана-водителя гонщиком. Он, конечно, может разогнаться на своей крутой тачке по прямой дороге до немыслимой скорости, но в настоящей гонке вылетит с трассы на первом же повороте.
– Поверь, главарь макаронников неплохо освоился за рулем своего «Феррари», – возразила Кастаньета. – Я видела его в бою. Такого убийцу в одиночку не остановить. А с ним еще полдюжины подручных – тоже те еще головорезы.
– Ладно, учтем этот фактор в качестве основного и будем от него отталкиваться в выборе дальнейшей стратегии, – отмахнулся я, после чего принудил гостью сесть на скамью, а сам проследовал на алтарь и, опершись руками о мраморную тумбу-жертвенник, застыл в задумчивости, словно подыскивал нужные слова для проповеди.
Но думал я вовсе не об утешении, в котором нуждалась моя обреченная на смерть прихожанка. Едва она переступила сегодня порог Храма, как я тоже оказался втянутым в эту историю и увяз в ней по самую макушку. «С чего бы вдруг? – спросите вы. – Ведь тебя разборки „Дэс клаба“ и Южного Трезубца касаются не больше, чем какая-нибудь забастовка развозчиков пиццы в реальном Лондоне. Плюй на все и выдворяй поскорей из храма эту глупую девку, которая по собственной дурости сунула голову в петлю и тебя туда же тянет. Неужто Созерцателю так не терпится проверить, имеется ли у него свое загрузочное досье или сегодня он живет в Менталиберте на таких же птичьих правах, как Наварро?»
Вовсе нет, отвечу я. Дело в другом, но вряд ли у меня получится внятно сформулировать, почему под старость я решил в одночасье подвести свою привычную жизнь к финальной черте. Да и не хочется мне, сказать по правде, ничего вам объяснять. Бывают в жизни ситуации, когда приходится подчиняться не здравому смыслу и логике, а эмоциональному порыву. Потому что все тот же здравый смысл подсказывает вам: проигнорируешь этот порыв – и будешь горько сокрушаться об упущенном моменте до конца своих дней. Кто-то готов смириться с этим и следует трезвому расчету, а не эмоциям. Дескать, мало ли в жизни сожалений – одним больше, одним меньше… Жизнь почти целиком состоит из компромиссов с собственной совестью, так что все в полном порядке: сделал выбор и можешь жить дальше…
Однако Созерцатель, он же Черный Русский и Арсений Белкин, был элементарно не готов заключить с совестью взаимовыгодный компромисс. Все, что я мог предложить ей в качестве откупного, это пару маловразумительных доводов типа «моя хата с краю» и «я слишком стар для всего этого дерьма». Возможно, в молодые годы, когда Белкин сам вращался в криминальной среде, такие отговорки и устроили бы мою совесть; да что там – раньше она вообще редко просыпалась из-за подобных «пустяков». Но теперь, по прошествии многих лет и переоценки сомнительных идеалов молодости, цыкать на совесть и затыкать ей рот вышло у меня из привычки. Не сказать, что при этом мы с совестью обрели полное взаимопонимание, но по крайней мере я научился прислушиваться к ее занудливому голосу.
И вот она говорит мне о том, что я могу засунуть свои отговорки обратно в глотку и подавиться ими, поскольку отречься сейчас от Виктории Наварро будет означать лишь одно: Белкин с позором сдался. Всю жизнь за что-то боролся, и если даже проигрывал, то непременно с боем, а в финальном бою взял и проявил малодушие. Струсил, проще говоря. Некогда легендарный Герой не менее легендарных сегодня миров – предтеч современного Менталиберта – удрал с поля боя, бросив своего единственного друга на растерзание врагу. Хорошенький конец истории, слов нет…
– Черта с два! – гневно прорычал я в ответ на глумливые насмешки совести, после чего ухватился за края жертвенника и своротил плиту, что накрывала мраморную тумбу. Плита грохнулась с алтаря и разбилась вдребезги, пламя на несгорающих свечах дрогнуло, а Викки вскочила со скамьи, наверное, решив, что Созерцатель рехнулся.
Но я учинил этот вандализм не от избытка злости, а по вполне практическому соображению. Оставленный бывшими хозяевами церкви жертвенник использовался мной для хранения кое-каких вещей. Ранее они не были для Созерцателя предметами первой необходимости, но в связи с непредвиденными обстоятельствами могли понадобиться в самое ближайшее время.
– Пресвятая Дева Мария! – молвила ошарашенная Кастаньета, глядя на то, что я извлек из своего тайника. – Так, значит, ты мне соврал! А еще друг называется!
– Совершенно верно: соврал, – признался я. – Но надеюсь, эта мелкая недомолвка не омрачит наших дружеских отношений… А теперь познакомься с еще одним моим и, стало быть, твоим другом тоже. – Я перебросил Кастаньете вытащенную из жертвенника тяжелую вещицу. Изловив ее, девушка попятилась и, не устояв на ногах, плюхнулась обратно на скамью. – «Экзекутор-2» – двуствольный автоматический штуцер четвертого калибра с восьмизарядным револьверным магазином. Уникальная модель, сделана на заказ. В свое время я водил близкое знакомство с папашей этого мальчика. Но в симулайфе, где я был тогда прописан, царил запрет на автоматическое оружие. Поэтому в Менталиберте грех было не осовременить хорошо послужившего мне «Экзекутора». Как говорится, коней на переправе не меняют.
– А в каком родстве этот «мальчик» состоит с противотанковой базукой? – осведомилась Викки, вертя крупнокалиберный штуцер в руках и разглядывая его со всех сторон. Я отметил, что приговоренная к смерти не разучилась шутить. Что ж, хороший признак. Оптимизм в ее безнадежной ситуации пойдет девушке только на пользу.
– В отдаленном, хотя кое-какие фамильные черты безусловно прослеживаются, – ответил я, вынимая из тайника подсумок со снаряженными запасными магазинами и пояс-патронташ с двумя дополнительными ремнями, надеваемыми крест-накрест через плечи и тоже имеющими ячейки под патроны. В реальности весь этот арсенал весил бы, наверное, и впрямь как боекомплект противотанкового гранатомета. Но М-эфирный дизайнер, который пятнадцать лет назад усовершенствовал для меня архаичную модель «Экзекутора», не зависел от отягощающих в буквальном смысле условностей обычного мира. Конечно, тот оружейник и не стремился сделать крупнокалиберный штуцер легким как перышко. В большинстве квадратов Менталиберта господствуют привычные законы физики, допускающие такие явления, как инерционная отдача оружия, что при его чрезмерной легкости окажет стрелку медвежью услугу. Однако превратить тяжелый «Экзекутор» в максимально удобный для транспортировки и ведения беглого огня в М-эфирном мире было проще простого.
– Не кажется, что тебе пора кое в чем объясниться? – спросила Кастаньета, глядя на меня испытывающим прищуренным взором. – По-моему, церковное привидение, которое хранит у себя под алтарем двуствольный дробовик, не слишком походит на дружелюбного мультяшного Каспера.
– Пусть сначала твой Каспер доживет до старости и вдоволь огребет от людей неприятностей, вот тогда поглядим, сколько в нем останется дружелюбия, – заметил я, будучи также знакомым с упомянутым Викки персонажем анимационной классики. – А насчет объясниться… Полагаю, мне это не нужно, потому что в прошлую нашу встречу ты правильно догадалась, что я за фрукт.
Девушка победоносно вздернула носик, а на лице у нее появилось такое выражение, будто она только что поставила Созерцателю разгромный мат в шахматной партии, которую мы с Викторией вели на протяжении всех лет нашего знакомства.
– Черный Русский Арсений Белкин! – нарочито вызывающе произнесла она, образно говоря, уложив на шахматную доску моего поверженного короля. – Не такая уж я мнительная дура, какой ты пытался меня тогда выставить! Вот только, amigo  Арсений, одного твоего признания явно недостаточно. Поэтому, пока есть время, давай рассказывай, кто ты такой на самом деле. А то обидно будет подохнуть заинтригованной, как тот зритель, которому перед финалом детективного спектакля на голову упала люстра.
– Сейчас не время об этом говорить. – Нет, мне не расхотелось откровенничать с Кастаньетой. Просто глупо тратить драгоценные минуты на пересказ собственной биографии, когда надо срочно задумываться о будущем. И делать это следует безотлагательно, ибо в противном случае о наших судьбах позаботится Южный Трезубец. А у картеля в отношении Викки уже имелся четкий и не подлежащий пересмотру вердикт.
– Почему не время? – нахмурилась она. – Тебя что, осенила гениальная идея, как обломать щупальца сицилийскому спруту?
– Нет. – Я не стал понапрасну обнадеживать Наварро. – Но прежде чем начинать стрельбу, неплохо бы разнюхать, где в Менталиберте можно залечь на дно хотя бы на несколько дней. Нам нужно пересидеть в спокойной обстановке и поразмыслить, каким образом тебе откупиться от картеля.
– Это бесполезно, – махнула рукой девушка. – Я прикончила большого босса макаронников. Для них расквитаться со мной – вопрос чести, и деньги здесь абсолютно ничего не решают. Даже очень большие деньги. Спасибо, конечно, тебе за участие, но, по-моему, ты плохо понимаешь, с кем имеешь дело.
– Помимо денег есть множество иных приемлемых форм откупа, – возразил я. – Например, информация. Надо лишь выяснить, существуют ли у сицилийцев в Менталиберте какие-либо стратегические интересы, за сведения о которых они согласятся простить тебе грехи. Деньги – это для Южного Трезубца и впрямь пыль. Если понадобится, мафия хоть завтра купит весь Административный Совет по контролю над М-эфиром. А вот за секретную информацию, к примеру, о конкурентах картель может и поступиться своими принципами.
– Ну… не знаю, – пошла на попятную упрямая баскская красавица. – Ты в вопросах поиска информации лучше меня понимаешь. Попробуй, раз уверен. В любом случае, я в долгу не останусь. Если выживу, разумеется.
Что Викки подразумевает под этим обещанием, я уточнять не стал, а взял свой лок-радар, отыскал в адресном списке клиентов интересующее меня имя и нажал сенсор соединения…

Каори Ихара – миниатюрная миловидная японка средних лет – работала в Менталиберте деловым представителем крупнейшей японской студии креаторов «Синъэй». Поэтому М-дубль официального лица этой компании полностью соответствовал своему реальному прототипу, да простит меня многоуважаемая Каори-сан за такой не вполне корректный эпитет. Как и все богатые и знаменитые креаторские фирмы, «Синъэй» дорожила достигнутым положением в бизнесе и пыталась всеми правдами и неправдами бороться с конкурентами. В том числе и с помощью М-эфирного промышленного шпионажа, который тактичная мадам Ихара называла в беседах со мной скромно «обычное женское любопытство и ничего больше».
«Добудьте мне эти сведения, Созерцатель-сан, – вежливо улыбаясь, говорила всякий раз хитрая японка под занавес наших очередных деловых переговоров. – Не спрашивайте, почему я этим интересуюсь. Вы же знаете: женщины в Японии оттого такие любопытные, что их с рождения учат во всем угождать своим мужьям. И чтобы блюсти эту традицию, мы обязаны знать о наших мужьях абсолютно все. Даже то, о чем они нам никогда сами не рассказывают. Вот японки испокон веков и суют тайком свои носы в дела мужей и шпионят за ними, лишь бы предугадать перепады их настроения и последующие желания. Любопытство заложено в нас на генетическом уровне, и я в этом плане не исключение. Но, как деловой женщине, мне приходится вдобавок угождать еще и своему боссу. Так меня воспитали, Созерцатель-сан. Отсюда и проистекают мои к вам периодические просьбы. Никакого криминала – обычное женское любопытство и ничего больше».
Я согласно кивал, делая вид, что понимаю. Каори, в свою очередь, делала вид, что благодарит за понимание, хотя и я, и она прекрасно знали, что за игру мы ведем. Но куда же деваться от соблюдения вековых традиций двум азиатам, к которым я по праву причислял и себя, уроженца Сибири?..
Мадам Ихара ответила на мой вызов с присущей ей оперативностью. Поначалу я, правда, опасался, что нарвусь на автонома Каори, но, к счастью, она еще не отключилась от М-эфира и могла поговорить со мной лично. Что мне и требовалось, поскольку разговор предстоял серьезный. Обсуждая волнующую меня тему с «автопилотируемым» М-дублем, мы однозначно не сварили бы с ним каши.
– Конничива  , Созерцатель-сан, – отвесив легкий поклон, поприветствовала меня японка, как только узрела мою физиономию на дисплее своего коммуникатора. – Рада видеть вас снова. Все ли в порядке?
– Здравствуйте, мадам Ихара, – ответствовал я ей таким же полупоклоном. – Извините, что беспокою вас во внеурочное время, но сегодня я нуждаюсь в вашей консультации, а не исключено, что даже в конкретной помощи.
– Говорите, прошу вас. Сделаю все, что в моих силах.
Я не стал заявлять напрямую, что мою прихожанку преследуют головорезы Южного Трезубца и нам срочно требуется надежное укрытие, в котором мы могли бы отсидеться несколько дней. Узнав, во что ее втягивают, осторожная японка, вероятнее всего, подыщет отговорку, чтобы вежливо отклонить мою просьбу, и на этом наш разговор завершится. В данной ситуации к Каори требовался иной подход – такой же, какой она всякий раз подбирала ко мне.
– Мадам Ихара, скажите мне как большой знаток технологии создания ментальных вселенных, – начал я, как и положено, с приличествующего случаю комплимента, – на какой стадии разработки М-эфирный квадрат наиболее всего изолирован от Менталиберта? Имеется в виду степень изоляции, неприступная даже для высококлассных взломщиков наподобие экстремалов из «Дэс клаба».
– До тех пор, пока к разработке квадрата не подключаются М-эфирные дизайнеры, корректоры, административные цензоры и прочие сторонние специалисты, доступ в него имеет лишь креатор и никто иной, – ответила Каори, а сама в это время, я готов был поспорить, спешно пыталась определить, к чему я клоню. – Только в это время квадрат может отвечать тем критериям, которые вас интересуют.
– Благодарю вас, мадам Ихара, – продолжал я, после чего счел необходимым пояснить, для чего мне понадобилась эта информация. – Видите ли, на днях один мой знакомый уведомил меня, что в ближайшее время моя церковь может подвергнуться нападению вандалов-сатанистов, которые собираются устроить мне распятие. Не то чтобы я сильно переживал по этому поводу, но только сегодня мне необходимо приступать к дешифровке одного важного документа, что может занять несколько суток подряд. Работа эта очень тонкая и кропотливая, и вы понимаете, что ни распятие, ни прохождение Полосы Воскрешения не входят в мои ближайшие планы. Как и привлечение квадрокопов – если они вдруг проведают, что за документы находятся у меня на руках, администрация распнет Созерцателя гораздо раньше.
– Вас собираются навестить хулиганы из «Дэс клаба»? – осведомилась проницательная Ихара.
Я нарочно упомянул до этого в качестве гипотетического примера бывший клуб Кастаньеты. Психологическая уловка удалась: название этой одиозной организации отпечаталось в оперативной памяти Каори, и, когда мадам взялась разгадывать мои обтекаемые намеки, «Дэс клаб» моментально пришел ей на ум. В результате получилось, что японка сама догадалась, кто угрожает ее деловому партнеру, и я избавился от необходимости продолжать лгать, рискуя быть разоблаченным и опозоренным. А уж Ихара могла любого лжеца вывести на чистую воду, стоило тому допустить хотя бы малейший просчет. В переговорах с азиатами всегда надо держать ухо востро и по возможности давать им блеснуть своей проницательностью.
– Совершенно верно, мадам Ихара. Порой логика «Дэс клаба» в выборе жертв совершенно неисповедима. От его атак не застрахованы ни вы, ни я, ни кто угодно в Менталиберте, – подтвердил я, изобразив легкое смущение. Оно обязано было послужить для Каори очередным комплиментом, ибо воинственные от природы японцы любят ощущать свое превосходство над собеседником. Равно как и в случае необходимости дают собеседнику почувствовать свое превосходство над ними. Хваленая азиатская гибкость: поддаться, чтобы в итоге победить.
– Если я вас правильно поняла, Созерцатель-сан, вы хотели ли бы скрыться на какое-то время от ваших врагов в одном из наших строящихся миров? – догадалась Каори. Впрочем, чтобы предсказать мою просьбу, уже не требовалось иметь семи пядей во лбу – она и так была очевидна.
– Да, мадам Ихара, именно об этом я и собирался вас попросить, – подтвердил я, опустив взгляд – опять-таки дань восточным традициям. – В знак нашей старой дружбы, надеюсь, вы не откажете мне в этом.
– Могу ли я иметь возможность взглянуть на те документы, какими вы сейчас занимаетесь, когда они будут окончательно расшифрованы? Тоже, так сказать, в знак нашей старой дружбы и благодарности за услугу.
А вот здесь крылась весьма коварная ловушка. Однако я достаточно хорошо знал повадки хитрой японки, чтобы проморгать подвох. В действительности Каори интересовали не упомянутые мной документы, а то, способен ли я перед лицом опасности нарушить конфиденциальность доверившегося мне клиента. Короче говоря, Ихара-сан пользовалась случаем и устраивала Созерцателю проверку на вшивость. Провали я этот тест, и «Синъэй» – один из моих лучших клиентов – больше никогда не вел бы со мной дел. И, само собой, отказал бы даже в кратковременном политическом убежище.
– При всем уважении, мадам Ихара, но вы же понимаете: я не имею права демонстрировать документы заказчика третьим лицам. – Я не поддался на хорошо завуалированную провокацию. А для пущего эффекта нахмурился и изобразил легкую обиду – пусть эта интриганка видит, что ее предложение для Созерцателя оскорбительно, и впредь воздерживается от подобных просьб.
Извинения Каори не заставили себя ждать: сдержанные, но предельно емкие и не отличимые от искренних. В этом искусстве азиаты также превосходят всех. Не исключено, что у него даже есть название, наподобие «бонсай» или «оригами». «Путь кающегося», например, – японцы обожают поэтизировать подобные вещи и возводить их в ранг обязательных церемоний.
– Сама не знаю, что на меня нашло, – высказав то, что должна, добавила Ихара напоследок. – Видимо, опять мое неуемное женское любопытство выбилось из-под контроля. Давайте забудем об этом маленьком недоразумении, Созерцатель-сан, хорошо? Надеюсь, оно никак не отразится на нашем взаимном доверии?
– Все в порядке, мадам Ихара, – заверил я ее. – Разве между нами, старыми друзьями, могут вообще быть какие-нибудь обиды и недопонимания?
– Благодарю вас, Созерцатель-сан… Итак, вы просите «Синъэй» дать вам укрытие в полностью изолированном квадрате до тех пор, пока ваша работа не будет доведена до конца, – продолжила японка. – Что ж, мы всегда готовы войти в затруднительное положение наших деловых партнеров и помочь им по мере возможностей. Однако в вашем случае, Созерцатель-сан, речь идет, скажем так, о не совсем типичной просьбе. Политика компании не допускает присутствия посторонних в квадратах, пребывающих на стадии разработки. Это правило касается даже меня, не говоря о внештатных сотрудниках фирмы. Прошу простить, но «Синъэй» не сможет пойти ради вас на такую уступку. Согласившись на нее, я допущу грубое нарушение устава компании и буду с позором уволена.
Не то чтобы отказ Каори меня удивил, но сохранить абсолютно невозмутимую мину при плохом раскладе я не сумел. Мое огорчение выдали лишь плотно сжатые губы, но для собеседницы хватило и этой едва заметной гримасы, чтобы определить мое вмиг помрачневшее настроение. Поэтому кое-какое альтернативное решение проблемы Ихара все-таки предложила:
– Мне очень жаль, Созерцатель-сан. Надеюсь, кто-нибудь из ваших друзей все же выполнит вашу просьбу. Но если вас опять постигнет неудача, могу порекомендовать вам попробовать воспользоваться Утиль-конвейером. Безусловно, место это малоприятное и не приспособленное для комфортной жизни, но в одном вы можете быть уверенными: там взломщики из «Дэс клаба» вас точно не достанут.
– Утиль-конвейер? – недоуменно переспросил я и признался: – Впервые о нем слышу. Не опишете ли вкратце, что он собой представляет?
– О, я полагала, что столь информированному либерианцу, как вы, доводилось слышать о так называемой Черной Дыре – месте, где заканчивают свой путь М-эфирные вселенные, – удивленно вскинула брови Каори.
– Погодите-ка, – в свою очередь удивился я. – Разве отслужившие свой срок квадраты не форматируются администрацией Менталиберта, чтобы потом на их месте могло появиться другое креаторское творение?
– Вы совершенно правы, Созерцатель-сан, – согласилась Ихара. – В Менталиберте все именно так и происходит. Но Утиль-конвейер не относится к Менталиберту. Вам ведь известно об М-эфирных мертвых зонах, не правда ли?
Я кивнул: мертвые зоны, в отличие от загадочного «конвейера», мне были знакомы. В окружающем Землю М-эфирном поле существовало несколько пятачков нулевой ментальной активности; что-то вроде тех участков планеты, куда не долетают радиосигналы, только применительно к М-эфирным волнам. Такие мертвые зоны наличествовали, как правило, в крайне малонаселенных областях Земли и по этой причине не обладали той ментальной энергетикой, что была необходима для создания в них полноценных квадратов. Я, как уникальный специалист пронизывать мыслью М-эфирное пространство, «видел» эти зоны в образе абсолютно безжизненных островков, торчащих тут и там в бурном океане Менталиберта. Неудивительно, что прежде они не вызывали у меня ни малейшего интереса.
– Утиль-конвейер расположен внутри одной из таких мертвых зон и является корпоративным инструментом восемнадцати крупнейший креаторских студий планеты, включая нашу, – продолжала Каори. – По сути, это обособленный квадрат, существующий исключительно за счет энергии выбросов, что происходят при утилизации М-эфирного мусора. Или, если хотите, изолированный мусоросжигатель, в котором уничтожается тот ненужный материал, который накапливается у креаторов в процессе работы над ментальными вселенными. Наброски, прототипы, черновые образцы и просто банальный мусор в виде лишних или забракованных деталей… А иногда цензура требует, чтобы креатор убрал из квадрата какой-либо неудачный компонент – гору, озеро, здание или статиста, – и креатор убирает. Куда ж ему деваться? Иначе квадрат не пройдет сертификацию и не будет помещен в Менталиберт. После сдачи проекта на мнемонакопителях наших студий остаются горы такого бесполезного хлама. На первых порах его уничтожением занимались сами сотрудники, но эта муторная работа отбирала у них массу полезного времени и сил, что, естественно, было нерентабельно. Но потом отыскался энтузиаст-креатор, который взял эту обязанность на себя и создал Черную Дыру – мир, где происходит уничтожение вышеназванного мной мусора. Теперь любые образующиеся в ходе миротворчества отходы отправляются прямо на Утиль-конвейер. Там они еще некоторое время остаются доступными нам на случай, если креаторы ошиблись или какая-нибудь выброшенная деталь вдруг снова окажется ими востребована. Правда, хозяин Черной Дыры не гарантирует, что от такой пертурбации материалы будут возвращены в прежней целостности, но таковы издержки этого бизнеса, с которыми все мы готовы мириться. «Синъэй» больше десяти лет сотрудничает с тем креатором-мусорщиком. Надо заметить, он неплохо озолотился на нас и других студиях, с которыми в свое время заключил контракты на утилизацию М-эфирных отбросов.
– А не рискованно ли прятаться от опасности в мусоросжигателе? – усомнился я в плавучести брошенного мне спасательного круга.
– Да, определенный риск существует. Главное, не покидайте первого витка конвейерной спирали и не приближайтесь слишком близко к ее краю, – предостерегла Каори. И, предвидя следующий вопрос, добавила: – Ну а попасть на Утиль-конвейер я вам, разумеется, помогу. Это будет вполне легальная акция, проходящая под эгидой помощи уважаемому деловому партнеру, так что никакого противоречия с руководством компании у меня не возникнет.
– Вообще-то меня больше волнует вопрос – не как попасть в Черную Дыру, а как оттуда выбраться, – признался я. – Я немного знаком с астрономией, и очень уж нехорошие ассоциации вызывает у меня это название…
– Так вы согласны принять мое предложение, Созерцатель-сан?
– Бесспорно, мадам Ихара. – Я склонил голову в благодарном поклоне. – Боюсь, у меня попросту не остается времени на поиск другого выхода. Головорезы из «Дэс клаба» могут пожаловать ко мне в любую минуту.
– В таком случае я рада, что сумела помочь старому другу, – кивнула в ответ Каори. – И раз вы согласны, значит, не будем терять время. Оставайтесь на связи. В ближайшие полчаса я вышлю вам по телепочте необходимый инструмент и подробные письменные инструкции.
– Какой инструмент? – полюбопытствовал я. Раз он мог быть послан по каналу телепортационной почты, значит, его размеры были невелики. Однако кое-какие подробности все же лучше прояснить заранее. Мало ли что.
– Стандартный одноразовый дилит-маркер, входящий в комплект каждого креатора, – ответила Каори. – Он и послужит вам ключом для входа в Черную Дыру.
– И вы полагаете, мадам Ихара, что я – профан в миротворчестве, – смогу управиться со сложнейшим креаторским оборудованием?
– Полагаю, управитесь, – снисходительно улыбнулась японка. – Чтобы вырезать из дерева мало-мальски достойную скульптуру, надо и впрямь знать искусство художественной резьбы. Но отрубить от той скульптуры фрагмент и выбросить его на свалку способен любой, кто может держать в руках топор. Нечто вроде топора я вам сейчас и пришлю. Им вы, фигурально выражаясь, и прорубите себе окно в изолированный квадрат. А пока выберите у себя в штаб-квартире участок, который вам не жаль уничтожить – с ним вы и отправитесь на Утиль-конвейер. И настоятельно прошу вас не выносить дилит-маркер на Бульвар – использование таких инструментов там строго запрещено. А теперь извините, я вынуждена вас оставить, чтобы подготовить все необходимые материалы. Увидимся через полчаса. Сайонара  , Созерцатель-сан!..
Раскланявшись с мадам Ихара, я, по ее просьбе, оставил лок-радар в режиме приема телепочты, развернув контур преобразователя на максимум – кто знает, какое пространство понадобится для конвертирования из М-эфира обещанного нам дилит-маркера. Но не это волновало меня сейчас в первую очередь, а срок, оставшийся до того момента, как Демиург вычислит местонахождение Викки.
Полчаса…
И это не считая времени на преобразование инструмента и использование его по назначению… Я уже и забыл, когда в последний раз измерял время столь малыми отрезками. Действительно, когда тебя начинает клевать в задницу жареный петух, каждая минута становится на вес золота и, что хуже всего, тянется, словно капающий с крыши, расплавленный гудрон.
Кап… Кап… Кап…
Липкое тягучее ожидание, в котором беспомощно трепыхается завязнувшая в нем надежда. Вырвется она или все-таки утонет в беспросветно-черной обжигающей массе? Поди угадай… Но как бы то ни было, теперь у нас с Кастаньетой имелся небольшой шанс скрыться от преследователей, способных вынудить своих жертв искать спасение в самых немыслимых местах. Вплоть до таких экзотических, как мусоросжигатель и Черная Дыра…

Глава 11

– Гляди-ка, не соврал жирный ублюдок: действительно церковь! – усмехнулся Томазо Гольджи, когда компания недавно воскресших головорезов высадилась из омнибуса неподалеку от нужного им объекта. – На кой черт здесь кому-то вообще понадобилось строить божий храм? Все равно что ставить исповедальню в борделе!
– Не богохульствуй! – одернул его Чико Ностромо и, воздев глаза на церковный крест, небрежно осенил себя крестным знамением. – Прости, Господи, этого идиота – он не виноват, что таким родился. И нас заодно прости – как-никак на грешное дело идем.
Тремито вылез из омнибуса последним и равнодушно глянул в сторону отмеченного у него на лок-радаре храма. После чего вызвал по коммуникатору Ньюмена, чтобы узнать, какие еще подробности раскопал толстяк за те пять минут, пока сицилийцы добирались до места.
– Церковь великомученика Пантолеона, принадлежит новому протестантскому течению Единые Небеса. В официальном административном справочнике фигурирует как закрытая. При храме оставлен смотритель-статист. Судя по всему, он и впустил туда три часа назад нашу девочку. Кстати, любопытный факт: предпоследним посетителем храма была опять-таки эта трахнутая Кастаньета. И чего, спрашивается, она туда зачастила? Грехи, что ли, замаливает? Или со смотрителем шашни крутит?
– Плевать, что она там забыла! Ты точно уверен, что девка никуда оттуда не выходила? – спросил Аглиотти.
– Даю стопроцентную гарантию, – заверил его Грег. – Другого выхода из церкви нет. Ворота я через пару минут взломаю. Просто заходите, берите вашу трахнутую сучку под руки и выводите на Бульвар. Это же, мать ее, церковь, а не замок Вольфенштайн.
– Слушай, ты, incoglionito tombolone  ! – процедил Доминик, продолжающий терпеть беспардонность Демиурга только потому, что без него в Менталиберте сицилийцы были словно слепые котята. Хотя не сказать, что и с Ньюменом дела шли очень уж гладко. – В прошлый раз ты тоже сказал: «Идите, парни, все будет тип-топ: это же, мать его, всего лишь бар, а не Бастилия!» И что в результате? Мы нарвались на этот… как его?..
– Гейм-квадрат, – услужливо подсказал боссу Косматый Джулиано.
– Да, на гейм-квадрат, где, мать твою, проходила вечеринка каких-то гребаных суперменов! – продолжал кипеть от плохо сдерживаемой злобы Тремито. – Сейчас я слышу то же самое, и меня терзают смутные сомнения, не дурачишь ли ты нас, случаем?
– Да вы что, мистер! Разве, по-вашему, я похож на идиота? – не на шутку занервничал толстяк. – Клянусь своим единственным загрузочным досье, я понятия не имел, что «Старый маразматик» обладает статусом гейм-квадрата! Трахнутые болваны, что там тусуются, они же раньше при нас в основном пили да языками трепали! Откуда мне было знать, что каждый из этих уродов только и ждет, чтобы на кого-нибудь накинуться?
– Ладно, хватит скулить! – одернул его Аглиотти. – Расскажи-ка лучше про этого смотрителя. Что за статист?
– Да что о нем рассказывать? Стандартный носитель искусственного интеллекта. Статус – прислуга. Права на ношение оружия не имеет, что, впрочем, неудивительно: не банк же охраняет, а простую церковь. Очевидно, запрограммирован хозяевами пускать внутрь всех желающих, хоть храм и числится закрытым. Что тоже неудивительно – Единые Небеса и без того на ладан дышат, а если еще начнут народ из своих церквей гнать, вообще на корню зачахнут. Однако счета за аренду бульварной площади оплачиваются регулярно, а значит, святые отцы еще планируют когда-нибудь сюда вернуться. Вот, собственно, и все.
– Лучше молись, ублюдок, чтобы на сей раз действительно было «все», – пригрозил Тремито. – Если же вдруг опять не «все», обещаю: я буду резать тебе глотку на Полосе Воскрешения до тех пор, пока до тебя окончательно не дойдет, что у меня нет чувства юмора!.. Ломай ворота, buca di culo  !
– Может, все-таки сначала постучать? – угрюмо предложил Чико Ностромо. Ему меньше всех импонировала идея нападения на церковь, поскольку в реальном Чикаго он числился в своем квартале образцовым прихожанином и старался не пропускать воскресные мессы.
– Не думаю, – бросил в ответ Доминик, приближаясь к массивным храмовым воротам. – Если ты не расслышал, сюда кроме нашей cagnetta  больше никто не ходит. Так что вряд ли она не предупредила смотрителя о скором визите незваных гостей. Войдем так, как от нас этого и ждут.
– Хитрая стерва, – заметил Альдо Саббиани. – Небось решила, что в церкви мы побоимся причинить ей насилие. Если бы эта дура знала о том случае, когда Дом разнес башку ирландскому профсоюзному боссу прямо на причастии его внука…
– Заткнись! Нашел о чем болтать! – цыкнул на приятеля Мухобойка. Он лучше других знал, что Тремито не любит вспоминать ни о том давнем убийстве, ни вообще о каком-либо эпизоде из своего кровавого послужного списка.
Дылда Саббиани прикусил язык и капитулирующее выставил перед собой ладони: дескать, извини, заговорился. Аглиотти покосился на него, затем задрал голову, посмотрел на крест, поморщился, после чего взошел на крыльцо храма и остановился у запертых ворот.
– Секундочку, мистер! – тут же раздался в коммуникаторе услужливый голос Ньюмена. – Я почти закончил… Будьте добры, отойдите от дверей на несколько шагов – просто на всякий случай… Благодарю вас. А теперь приготовьтесь! Три! Два! Один!.. Бинго!
Внушительные, в два человеческих роста, ворота сначала мелко задрожали, а потом взялись прогибаться внутрь, будто их медленно давил бампером невидимый и беззвучный грузовик. Впрочем, треск дерева и натужный скрип выдираемых с мясом петель продолжались недолго. Достигнув предела прочности, ворота в итоге не выдержали и разломились на несколько крупных фрагментов. Раздавшийся при этом грохот мало чем отличался от взрыва ручной гранаты. Аналогичным ему выдался и эффект: обломки, щепа, покореженные петли и допотопные кованые гвозди, коими они были прибиты, вихрем ворвались внутрь храма. Убийственный шквал накрыл собой все прилегающее ко входу пространство, и если кто-то из обитателей церкви в этот момент находился поблизости, ему явно не поздоровилось.
Тремито не намеревался задерживаться в церкви. Войти, дать в зубы смотрителю, если тот встанет у него на пути, и Кастаньете (ей уже в обязательном порядке), забрать паскудницу и покинуть храм божий, отделавшись минимальным количеством прегрешений, – вот и вся немудреная стратегия захвата. Набожность была у сицилийцев в крови, и пусть Доминик давно не носил креста, все равно ему не доставляло удовольствия бесчинствовать в храме, даже М-эфирном. Не успел еще утихнуть грохот, а секстет головорезов уже шагал по залу, высматривая скрывающуюся где-то в полумраке жертву. Пламя на свечах бешено трепыхалось, но ни одна из них не погасла. От мельтешения сотен огней тени на сводах церкви вытанцовывали натуральную бесовскую пляску, что сильно сбивало с толку. В этом хаосе мог бесследно затеряться даже Дьявол, а обнаружить притаившегося у стены человека казалось и вовсе нереальной задачей.
Наученные на собственных шкурах, теперь сицилийцы все как один вооружились более мощным и современным оружием – в основном доступными на Бульваре новейшими рекламными образцами известных оружейных производителей. Начатая в «Старом маразматике» съемка видеоролика была по вполне понятным соображениям приостановлена, ибо события давно развивались вразрез со сценарием. Сам Тремито, отринув советы своего «имиджмейкера», сменил громоздкие автоматы Томпсона на более компактный пистолет-пулемет «Беретта-Валанга», пришедшийся Доминику по душе, едва он только взял его в руки. В отличие от «Томмигана» «Валангу» было гораздо удобнее прятать под плащом, да и целиться из нее при наличии лазерного целеуказателя на порядок проще.
– Именем Господа, заклинаю вас: остановитесь, нечестивые! – прогрохотал под сводами церкви грозный глас. Порожденная взломом ворот воздушная волна уже улеглась, однако свечи почему-то продолжали неистово трепетать, словно в зале дул сильный ветер. В непрекращающейся пляске огней и теней обращенный к налетчикам призыв прозвучал подобно раскату грома в бликах молний и вызвал у сицилийцев закономерную оторопь. Все они как по команде остановились и вскинули оружие, а Чико Ностромо вдобавок торопливо перекрестился.
– Да как вы посмели врываться аки вандалы в Храм Господень?! – продолжало греметь негодованием раскатистое эхо. – Как дерзнули обнажить оружие пред алтарем, ироды?! Тяжкий грех берете на душу, и не смыть вам его до самого Страшного суда! Неужто забыли слова Второго послания к Коринфянам, в коих сказано: «Ибо всяк ступивший в стены Святой Церкви с черными помыслами будет бит нещадно бичом Христовым и ныне, и присно, и вовеки веков!» Взываю к вам – покайтесь, пока еще не поздно и в храме не пролилась ничья кровь!..
– Что-то я не помню во Втором послании к Коринфянам таких строк! – хмыкнув, выкрикнул в ответ Тремито. Сидя в камере смертников тюрьмы Синг-Синг, он успел со скуки не раз перечитать Новый Завет и запомнить в общих чертах, о чем в каких главах говорится. – Или Единые Небеса молятся по какой-то другой Библии?
– Вот гад, раскусил! – раздосадовано воскликнул голос, отринув пафос и тем самым вмиг рассеяв возникшую в храме мрачную готическую атмосферу. – А ведь говорили мне святые отцы – держи под рукой Библию, авось да пригодится! Как в воду глядели!.. Ладно, потолкуем по-другому! Замрите на месте, проклятые макаронники! Сделаете еще хотя бы шаг – на хрен всем черепушки поотстреливаю!
Не опуская оружия, сицилийцы недоуменно переглянулись. В их представлении церковный смотритель, даже обладающий искусственным интеллектом, должен был вести себя культурнее и смиреннее. Отсюда напрашивалось три вывода: либо последователи Единых Небес являлись чересчур свободомыслящими протестантами, либо смотритель давно закрытой церкви рехнулся от скуки и забыл, кто он и зачем здесь находится, либо вместо смотрителя с посланниками картеля разговаривал какой-то самозванец. Впрочем, это уже не имело для Тремито значения. Жестом приказав приятелям рассыпаться по залу, Доминик, вопреки угрозам, двинулся дальше, в сторону алтаря.
Хаотично мерцающие свечи явно играли на руку хозяину церкви. Аглиотти смекнул, что развенчанный им обманщик нарочно отрегулировал освещение таким образом. При том что сам смотритель наверняка ориентировался в стенах своей обители с закрытыми глазами. Блефовал он насчет отстрела черепушек или нет, неизвестно, но в том, что хитрая cagnetta  воспользуется светопреставлением, чтобы выскользнуть наружу, Доминик был практически убежден.
– Эй, подонки, если я соврал вам насчет Коринфян, это еще не значит, что у меня нет при себе Божьего Бича! – крикнул не показывающийся на глаза смотритель, заметив из своего укрытия, что сицилийцы не желают ему подчиняться.
– Вижу его! – подал голос крадущийся вдоль левой стены Франческо и сразу же открыл огонь по алтарю. Но тут же в ответ коротышке жахнул раскатистый ружейный выстрел, в сравнении с которым стрекотание пистолета-пулемета Саббиани прозвучало как тявканье карликового шпица рядом с лаем волкодава. Выпущенная смотрителем пуля начисто снесла Франческо голову и послужила ярким подтверждением тому, что угрозам хозяина следует верить.
Обезглавленное тело коротышки еще не рухнуло, а пятеро остальных сицилийцев, бросившись за колонны, уже вовсю поливали очередями алтарь. Аглиотти со товарищи полагали, что стрелок прячется за единственным надежным укрытием в той части храма – массивной мраморной тумбой со свернутой и разбитой крышкой. За считаные секунды десятки оспин испещрили отшлифованные до блеска стенки сооружения, превратив его в неприглядную ноздреватую глыбу. И то ненадолго. Выпущенная Мухобойкой из подствольного гранатомета граната угодила в тумбу, разорвалась и окончательно разнесла ее на куски. Даже уцелей после такого взрыва противник, ему никак было не избежать ранения или контузии.
– Хватит! – рявкнул Тремито, поскольку разгорячившиеся не на шутку Альдо и Косматый продолжали упорно расстреливать разлетевшиеся по полу обломки алтаря. – Хватит, я сказал!
Над алтарным возвышением клубилась пыль, которая ухудшала и без того отвратительную видимость. Пять тонких красных лучей от лазерных целеуказателей продолжали обшаривать груду битого мрамора и вскоре сосредоточились на торчащем из-под камней объекте, напоминающем лежащего ниц человека. Одетое в черный плащ и такую же широкополую шляпу тело было засыпано обломками так, будто сицилийцы не палили по нему из автоматов, а попросту зашвыряли противника булыжниками. Рассмотреть мертвеца можно было только вблизи, и Тремито отдал очередную команду, дабы подручные подтягивались к алтарю. Не забывая, разумеется, следить, чтобы Кастаньета не проскочила мимо них к воротам.
Именно это чуть вскоре и не произошло. Внезапно Джулиано крикнул «Стой!», сорвался с места и метнулся за идущую вдоль правой стены колоннаду. Послышался сдавленный женский визг, возня и звуки ударов. Альдо, не мешкая, бросился на подмогу Косматому, и вскоре они сообща выволокли на свет отчаянно вырывающуюся девушку. Сегодня ее сопротивление было сломлено гораздо проще, к тому же она не удосужилась разжиться оружием – очевидно, понадеялась на дробовик смотрителя и божественное покровительство. В итоге обе ставки Кастаньеты были сделаны на проигрышные номера и исчерпали кредит везения, выданный ей крупье – Южным Трезубцем.
– Держите ее крепче! И посматривайте по сторонам! – наказал Доминик изловившим девчонку приятелям, а сам с Томазо и Чико направился взглянуть на недвижимого смотрителя, который, судя по манере общения, был отнюдь не статистом, а М-дублем вполне живого человека.
Пока Тремито осматривал оставшееся за алтарем пространство, Ностромо и Гольджи раскидали усыпавшие мертвеца обломки, после чего решили перевернуть облаченное в безразмерный плащ тело на спину… и не смогли! Покойник весил не менее полутора центнеров и вдобавок окаменел.
– Вот дерьмо! Дом, нас подставили! – вскричал Мухобойка, сорвав с головы трупа шляпу и обнаружив под ней действительно каменную голову, разрисованную красками для придания ей естественного облика. Вмиг стало очевидно, что плащ надет не на человека, а на раскрашенную эмалью статую какого-то святого; судя по всему, того самого великомученика Пантолеона. Который в свою очередь был свержен с постамента, замаскирован под труп и упрятан за тумбу еще до того, как сицилийцы ворвались в церковь.
Исследующий дальний угол здания Аглиотти резко обернулся и тут же засвидетельствовал, как головы конвоиров пойманной cagnetta  разрываются в ошметки, подобно брошенным об стену, перезрелым помидорам. А мгновение спустя до ушей Доминика долетели два мощных выстрела подряд, сделанных из того же оружия, из которого до этого укокошили Франческо.
– Хватай сучку!!! – проорал Тремито, больше всего опасаясь, как бы убийца дона Дарио повторно не скрылась от возмездия. Откуда по ним велся огонь, Аглиотти уже вычислил. Сдвинутые в беспорядке вплотную к стене скамьи крайнего левого ряда, казалось, не могли послужить укрытием для стрелка. Но в действительности под скамьями оставалось небольшое пространство, в котором мог при желании поместиться такой поджарый человек, как Тремито или коротышка Саббиани. Если бы Франческо не отвлекся на лежащую за тумбой приманку, он не преминул бы глянуть под скамьи и проверить, не забилась ли туда неуловимая киллерша. Однако смотритель уложил Саббиани еще на подходе к своей скрытой позиции, а дальнейшие события начали развиваться так, что сицилийцам стало уже не до груды церковной утвари. А чтобы еще пуще ввести в заблуждение налетчиков, Кастаньета разыграла собственное бегство и пленение. Хитрая стерва знала, что макаронники ее не пристрелят, в то время как их – обрадованных победой болванов – без труда перещелкает прикрывающий девушку стрелок.
Тремито вновь угодил впросак. Но если предыдущая неудача объяснялась по большей части значительным перевесом сил противника, то нынешняя была уже четко срежиссированной ловушкой, устроенной весьма опытным охотником. Открыв огонь по скрытой позиции смотрителя, Доминик мысленно отдал должное вражьему коварству и укорил себя за то, что в очередной раз доверился этому incoglionito tombolone  Ньюмену и переоценил собственные силы.
Чико и Томазо живо сориентировались в обстановке и бросились на перехват освобожденной Кастаньеты, пока она не выкарабкалась из-под рухнувшего на нее тела Косматого Джулиано. Однако черноволосая бестия тоже не паниковала, а поступила вполне рационально. Вместо того чтобы тратить время и силы, пытаясь избавиться от тяжелой обузы, девушка дотянулась до оброненного Зампа пистолета-пулемета и встретила бегущих к ней головорезов длинной очередью.
Проворонив в горячке эту вероломную выходку противницы, Ностромо как бежал, так и рухнул, изловив в грудь полдюжины пуль. Гольджи, которому предназначалась следующая порция свинца, в последний миг среагировал и рванул с линии огня под прикрытие ближайшей колонны. Но взявшая его на прицел Кастаньета изловчилась и влепила Мухобойке пулю в плечо, отчего тот споткнулся, пробежал по инерции пару шагов и грохнулся, успев-таки откатиться за колонну.
Все еще не показывающийся на глаза налетчикам смотритель быстро сообразил, кто из них представляет для него наибольшую опасность. Деревянные скамьи плохо укрывали от пуль, и стрелку нужно было либо поскорее убираться с небезопасной позиции, либо расправиться с Тремито. Но тот тоже не намеревался подставляться под ружейную пулю и залег за пуленепробиваемой статуей великомученика Пантолеона, который верно послужил своему хозяину и теперь получил шанс оправдаться перед гостем, прикрыв того своим каменным телом. Перестрелка между смотрителем и Домиником резко перешла в позиционный бой, но при сравнении прочности укрытий Аглиотти оказался перед противником в выигрышном положении.
Впрочем, ненадолго. «Валанга» Мичиганского Флибустьера обладала магазином повышенной емкости, но и он к этой минуте иссяк. Заметив, как враг за баррикадой начал копошиться, перезаряжая оружие, смотритель выкатился из-под скамеек, но не бросился менять позицию или пытаться достать Тремито прицельным выстрелом, а направил стволы своего автоматического дробовика в потолок и трижды нажал на спусковой крючок.
Само собой, что смотритель целился не абы куда, а точно в тот участок потолка, который располагался над занятым перезарядкой автомата, Аглиотти.
– Minchia  ! – выругался тот, поняв, в какое дерьмо вляпался. Убойная мощь вражеского оружия была такова, что оно, казалось, могло легко прострелить церковный свод насквозь. А возможно, и впрямь прострелило – Тремито было некогда выяснять это. Сверху на него полетели тяжелые пласты штукатурки с остатками росписей и фигурной лепнины. Попадание даже одного такого обломка в голову вмиг размозжило бы сицилийцу череп. Поэтому Аглиотти, недолго сомневаясь, вскочил и со всех ног бросился туда, где скрипел зубами подстреленный, но живой Гольджи. Если им на пару с Томазо удастся перебить мерзкой cagnetta  ноги, дабы та угомонилась, и не подпустить смотрителя к пленнице, значит, можно с уверенностью сказать, что свою задачу они выполнили. Главное, занять оборону и продержаться до прибытия воскресших по второму кругу приятелей. Пять, максимум семь минут, не больше. Надо полагать, они догадаются прихватить с собой парочку гранатометов, чтобы достать воинственного хозяина в любом углу, где бы тот ни схоронился. Будет тогда знать, как прятать у себя в обители потенциально опасных либерианцев!
Мысли раненого Гольджи работали в том же направлении, что и у Аглиотти. Не сумев захватить Кастаньету с ходу, он решил прострелить ей конечности, пока она являлась удобной мишенью. В момент воскрешения Косматого его мертвый М-дубль должен был исчезнуть, а значит, придавленная им мерзавка уже вот-вот получит свободу от свалившегося на нее в прямом смысле бремени. Томазо высунулся из-за колонны со стороны, откуда обездвиженная жертва не могла его заметить, и взялся ловить лучом автоматного целеуказателя ноги елозившей по полу Кастаньеты.
Возможно, воюющий с Тремито смотритель и не обратил бы внимание на то, чем занят Мухобойка, не беги Доминик к укрытию своего приятеля. Таким образом, оба оставшихся в живых сицилийца поневоле угодили в поле зрения противника, который, не будь дураком, мгновенно выбрал для себя самую легкую мишень. Переведя прицел с бегущего Аглиотти на высунувшегося из-за колонны Гольджи, хозяин церкви не дал последнему осуществить удуманное им членовредительство.
На сей раз выпущенная второпях ружейная пуля фактически прошла мимо цели, но Томазо тем не менее был отправлен на Полосу Воскрешения вслед за уже ушедшими туда приятелями. Крупнокалиберный заряд угодил в колонну всего в нескольких сантиметрах от головы громилы, и выбитый пулей фонтан каменного крошева сделал то, что не удалось сделать свинцу. Проломив висок, вышибив глаз и превратив правую половину лица Гольджи в кровавое месиво, осколки колонны шрапнелью стеганули сицилийца, тем самым сократив банду налетчиков до одного человека.
Но человек этот и не думал отказываться от своих враждебных намерений. Перескочив через рухнувшее ему под ноги тело Мухобойки, Доминик, не задерживаясь, кинулся дальше. Со смертью его последнего напарника стратегическая расстановка сил в церкви кардинально переменилась. Отбивать Кастаньету у смотрителя было слишком рискованно, ибо «яблоко раздора» также было вооружено и опасно. Что могло с высокой вероятностью окончиться плачевно и для Аглиотти. Вместо яростной контратаки он предпочел поспешно отступить к выходу и занять оборону возле ворот. Теперь cagnetta  и ее телохранитель могли покинуть храм лишь через труп сицилийца, а уж Тремито любой ценой постарается выжить и не выпустить противников на Бульвар до подхода воскресшего подкрепления.
Рвущиеся же на волю противники должны были в свою очередь устроить для Доминика горячую пятиминутку. Это предвещал свинцовый шквал, преследующий Тремито по залу вплоть до самого укрытия – фигурной балюстрады. Она огораживала коридорчик, идущий от ворот к кропильнице, вода в которой ныне вызывала сильное сомнение в своей святости.
Но вопреки ожиданиям сицилийца, перезарядивший дробовик смотритель и экипированная трофейным оружием Кастаньета не стали с боем пробиваться к выходу. Прождав пару минут, засевший за балюстрадой Тремито решил было, что Ньюмен опять ошибся и проморгал в церкви запасной выход. Однако, присмотревшись получше, Аглиотти разглядел сквозь пыльный полумрак две искаженные тени, что отбрасывали на стену девушка и смотритель. Их самих рассмотреть не удавалось, но, судя по их поведению, они и не думали нападать на сицилийца. Больше походило на то, что парочка готовится к отражению второй вражеской атаки, замышляя очередное коварство.
Вернув себе шляпу, плащ и повесив дробовик на плечо, смотритель крутился на месте и все время указывал на пол не то выключенным фонариком, не то еще каким похожим на него устройством. Кастаньета сидела на корточках рядом с приятелем и складывала в стоящую подле сумку какие-то предметы, среди которых Доминик узнал пару автоматов, позаимствованных девушкой у мертвых налетчиков. Коварная парочка сгребала вещички, явно намереваясь окопаться в одном из загроможденных углов храма. В противном случае она не тратила бы время на сборы и уходила налегке. Бегать по Бульвару с громоздкой сумкой от наступающих тебе на пятки убийц – не самая здравая мысль. Особенно когда при этом рискуешь потерять нечто гораздо более дорогое, чем личные вещи.
Аглиотти приободрился: окапывайтесь, окапывайтесь!.. Все равно вам это ничего не даст. Раз до сих пор не объявились квадрокопы, значит, благодаря Ньюмену ваши лок-радары бездействуют и помощь со стороны сюда не придет. Зато с минуты на минуту прибудут воскресшие Томазо со товарищи, вооруженные до зубов и готовые к любым выходкам отчаянно сопротивляющихся жертв…
Так, а это еще что за странная иллюминация?
Откуда-то из-за обломков мраморной тумбы и поваленной статуи забрезжило странное пурпурное сияние, как будто снизу под своды храма ударили одновременно пара неярких прожекторов. Доминик даже привстал, желая разглядеть получше, что же там творится. Несколько минут назад он лично проверил алтарь и не обнаружил на нем ничего подозрительного. Разве только подсветка была запрятана в полу и включалась при открытии какого-нибудь потайного хода.
Догадка о не найденном Ньюменом потайном ходе получила очередное подтверждение, когда маячившие на стене тени смотрителя и Кастаньеты внезапно исчезли, а красное свечение погасло.
– Точно слиняли! – умозаключил вслух Тремито. – Ушли в подвалы! Мерзкие ублюдки!
И, осознавая, что рискует нарваться на провокацию, покинул укрытие, после чего перебежками от колонны к колонне двинул обратно к алтарю.
Никто не выстрелил в сицилийца исподтишка, и вообще сейчас в церкви стояла прямо-таки гробовая тишина. С каждым шагом в глубь зала Доминик укреплялся в мысли, что Кастаньета вновь оставила его в дураках, и злился на законы М-эфира, согласно которым совершенно нельзя было предугадать, куда выведет беглецов их подземный ход. С равным успехом они могли выбраться и на соседний Бульвар, и в какой-нибудь квадрат, удаленный от церкви на огромное, по здешним меркам, расстояние.
Уже без опаски Аглиотти достиг предполагаемого места спуска в храмовые катакомбы и был настолько обескуражен, что даже прекратил браниться. Конечно, он и не надеялся обнаружить распахнутый настежь люк в подземелья, но и прежний устланный плиткой пол там тоже отсутствовал. Точнее, он остался лишь у стен, а посредине алтарного возвышения зияла загадочная черная брешь, очерченная красной люминесцентной полосой и светящейся поверх предупреждающей голографической надписью.
«Опасность! – гласила она. – Разрыв М-эфирной текстуры! Не заступать за черту и не прикасаться! Работы в зоне разрыва разрешены только креаторам со второй и выше категорией допуска!»
– Che cazzo  ?! – невольно вырвалось у Тремито. В разгромленном храме божьем грубая итальянская брань звучала хоть и дерзко, но не настолько, как отгремевшая недавно стрельба. Впрочем, обозленный сицилиец все равно не подобрал бы приличного эпитета, что коротко и емко охарактеризовал бы найденную им аномалию…
Вновь ворвавшиеся в церковь головорезы застали босса прохаживающимся вокруг текстурного разрыва, в котором, как в омуте, канули беглецы. Тремито продолжал браниться сквозь зубы и посматривал на черный квадрат свирепым взором. Состояние агрессивной прострации, что обуревало сейчас Аглиотти, было знакомо его подручным и не сулило тому, на кого был направлен гнев Мичиганского Флибустьера, ничего хорошего. Даже верный Мухобойка предпочитал в такие минуты держаться от него подальше, хотя и понимал, что вряд ли приятель причинит ему вред под горячую руку. Но мало ли что найдет на Доминика, про которого давно шептались за глаза, что он понемногу выживает из ума. А после смерти дона Сальвини подобные сплетни наверняка лишь усилятся. Все знали, насколько были дружны покойный Дарио и его верный помощник Тремито и как насильственная гибель первого способна отразиться на психике второго.
Однако в настоящий момент было совершенно очевидно, на кого Аглиотти собирается обрушить свою ярость. Нет, не на ускользнувшую cagnetta  и ее загадочного покровителя, хотя, предстань они сейчас перед сицилийцами, им тоже досталось бы по полной программе. Доминик готовился отыграться за очередное поражение не на улетевшем в небо журавле, а на синице, что находилась у Тремито в руках.
Незавидную участь Грега Ньюмена усугубляло то, что к этому часу в его адрес поступила уже не одна угроза – гораздо больше того количества, какое обычно получали враги от Аглиотти, прежде чем умереть. Ньюмен, конечно, знал Доминика не так хорошо, как Мухобойка, но тем не менее толстяк мог догадаться: больше предупреждений от Тремито не последует, и вскоре Демиург вновь отправится на Полосу Воскрешения. Которая обещала превратиться для него в кольцевую дорожку – этакую разминку перед грозящими Иуде-председателю в будущем пресловутыми кругами Ада…

Глава 12

За свою долгую жизнь в ментальном пространстве мне не раз доводилось наблюдать за рождением М-эфирных миров. И лишь однажды я присутствовал непосредственно при гибели такого мира – примитивного игрового симулайфа Терра Нубладо. В последнем случае, сказать по правде, не было ничего захватывающего. Когда наступило урочное время, мир тот просто взял и исчез вместе со своими обитателями – теми, кто отказался заблаговременно покинуть симулайф и решил присутствовать на виртуальном Апокалипсисе. Безусловно, все они были разочарованы таким обыденным Концом Света, но тут уже ничего не попишешь. Если рождение какой-либо Вселенной в Менталиберте являет собой полнокровный творческий процесс со всеми сопутствующими ему художественными атрибутами, то форматирование отслужившего свое квадрата есть обычная техническая процедура, лишенная всякой помпезности и романтики. Не считая, разумеется, гейм-полигонов, где специально моделируются всевозможные Концы Света. Там постановка подобных драматических шоу организована по лучшим голливудским канонам и способна восхитить своим размахом даже человека с напрочь атрофированным воображением.
На Утиль-конвейере уничтожение неполноценных миров, или, вернее, их бесполезных компонентов, было поставлено на поток. Однако надо отдать должное креатору Черной Дыры Моргану Платту, он сумел превратить скучную промышленную операцию в весьма масштабное действо. Правда, разыгрывалось оно исключительно для одного зрителя, наблюдающего за этим непрекращающимся спектаклем с высокой трибуны – футуристического вида особняка под названием Поднебесная, стоящего на вершине высоченной отвесной скалы, нависшей над не менее грандиозным Утиль-конвейером.
Чтобы описать Черную Дыру, придется прибегнуть к аналогиям из реальности. Те, кто видел, как добывают уголь открытым способом, живо представят себе глубокий карьер-воронку, по склону которого идет вниз спиралевидная дорога. Непосредственно сам Утиль-конвейер и являлся этой дорогой, проложенной ко дну титанической воронки, чей диаметр в верхней части был около полутора десятков километров. Опять-таки с поправкой на то, если бы такая ямища существовала в реальном мире.
Вот только в Черной Дыре все обстояло совсем иначе, и мерить здесь расстояние привычными категориями было нельзя. Многие чересчур крупные «осколки» миров перед утилизацией подвергались М-пространственному сжатию для ускорения их отправки в «мусоросжигатель» и экономии конвейерного места. О смысле сей загадочной процедуры легко догадаться из названия, но объяснить принцип такого ментального сжатия я не сумею, и не пытайте. Скажу лишь, что на первый взгляд «утоптанные» фрагменты миров выглядели вполне обычными (настолько, насколько вообще возможно представить себе подобный «лоскут» цельной Вселенной), а вовсе не деформированными или искаженными, как, вероятно, кто-нибудь подумает.
Мы с Викки видели диаметрально противоположный край нашего витка конвейерной спирали, но располагался он на расстоянии явно не пятнадцати километров. И даже не ста. Тысяча? Возможно. Десять тысяч? Тоже не исключено. Стоя на обрывистом краю верхнего яруса, мы с Кастаньетой обозревали его весь, как на музейной витрине, и в то же время с трудом осознавали, какого масштаба композиция нам представлена. Такое нельзя было узреть даже в самом грандиозном фантастическом сне. На спирали, чья ширина, на глазок, не превышала километра, умещалось не поддающееся логике количество разнокалиберных объектов. Начиная от отдельных деревьев, автомобилей и маленьких домиков и заканчивая целыми городами, горными хребтами, пустынями и лесными массивами – все это наличествовало на каждом из пяти ярусов.
Наиболее впечатляюще выглядел, конечно же, верхний, раскинувшийся до, скажем так, условного горизонта. Наверху окружающее нас хаотическое великолепие под названием «Свалка Миров» обладало внушительным размахом и некой абстрактной гармонией, которой можно было неотрывно любоваться даже не часами, а, пожалуй, годами.
На расположенном аккурат под нами ярусе (по моим прикидкам, высота между уступами-витками Утиль-конвейера не превышала километра) вырисовывалась немного иная картина. Там нагромождения объектов и «утоптанных» миров были значительно плотнее, пустынные пространства попадались гораздо реже, а вышеупомянутая эстетика хаоса теряла в масштабе, ограниченном склонами уступа верхнего яруса.
Следующий уходящий вниз виток спирали просматривался нами не полностью, а оставшиеся два так и вовсе небольшими сегментами – теми, что располагались в зоне прямой видимости на противоположной стороне воронки. Ширина ярусных колец там оставалась прежняя, но их диаметр с каждым витком значительно сужался, равно как усиливался и царивший на них хаос. Перефразируя классика, можно сказать, что в нижней трети Утиль-конвейера тоже смешались в кучу кони, люди (уверен, при очень пристальном рассмотрении в этом бедламе наверняка можно было обнаружить тела и тех, и других), а также прочие осколки цивилизаций, вплоть до откровенно фантастических, и фрагменты живой и неживой природы. Все, что на первых двух спиральных кольцах находилось в худо-бедно разрозненном состоянии, внизу выглядело так, словно по ним основательно прокатился бульдозер размером с Монблан. Осколки миров были утрамбованы в практически однородную кучу, полностью готовую к ожидающей ее утилизации.
Этот процесс происходил в самом низу колоссальной воронки, где действительно наблюдалось нечто похожее на черную дыру; само собой, в том виде, в каком я ее всегда себе представлял. Круглый провал примерно пятикилометрового диаметра, наполненный Абсолютным Мраком. Он притягивал наши взоры с такой силой, что, казалось, еще немного, и мы с Викки шагнули бы с уступа, будучи не в состоянии бороться с влекущей нас к себе бездной. От первого знакомства с Черной Дырой у меня закружилась голова, а Кастаньета даже отошла от края обрыва. Она опасалась, что не сумеет преодолеть гипнотическое воздействие титанического «мусоросжигателя» и поддастся искушению прыгнуть в манящую черноту, что поглотила уже невесть сколько недоделанных вселенных и неприкаянных статистов.
Особую же прелесть Черной Дыре придавали многочисленные водопады – от небольших, наподобие небезызвестного Анхеля, до таких, что были сопоставимы мощью с сотнями ревущих Ниагар. Водопады все как один низвергались с верхнего яруса, бурными каскадами проносились по остальным и падали в ненасытный зев бездны, глотающей ежесекундно миллионы тонн воды. Таким образом Утиль-конвейер уничтожал реки, моря и океаны, отправляемые в утилизатор наряду с прочими отходами миротворчества. Текучие материалы были единственным хламом, какой креатор-мусорщик Морган Платт удалял сразу и безвозвратно – очевидно, не хотел создавать себе уйму проблем с хранением такого количества отбракованных жидкостей.
Никакой мега-бульдозер здесь, естественно, не разъезжал. Причина, по которой «обрезки» М-эфирных квадратов смешивались постепенно в немыслимый винегрет, крылась в движении Утиль-конвейера. Происходило оно не постоянно, а время от времени – приблизительно раз в час на протяжении минуты. Зрелище это повергло нас с Викки в очередной благоговейный трепет. Внезапно без какого-либо предупредительного сигнала гигантская пятиярусная спираль пришла в движение вместе со всем, что на ней находилось: лесами, горами, городами и водопадами. Земля под ногами заходила ходуном, будто при хорошем землетрясении, и мы тут же кинулись прочь от обрыва.
Как выяснилось, нам было чего опасаться. Отвесные склоны уступов от такого тектонического смещения не обваливались, но находившиеся у них на краю всевозможные объекты срывались на нижний ярус повсеместно. По левую руку от нас сошедшая с места гора оттеснила к обрыву огромный амфитеатр и столкнула его вниз, при этом наполовину развалившись сама. А справа, тоже неподалеку, нырнул с откоса длинный пассажирский состав, грохоча и рассыпаясь в полете, подобно лопнувшей нитке циклопических бус. Все эти разрушения, надо понимать, укладывались в норму здешней «утруски», и хозяин Черной Дыры элементарно закрывал на них глаза.
Сам он предпочитал держаться в отдалении от этой апокалиптической суеты, что для созданного им квадрата была обыденным явлением. Креатор Платт следил за ней из уже упомянутой мной Поднебесной, расположенной на гигантской скале. Она возвышалась над верхним ярусом Утиль-конвейера и делала его воронку похожей на поварешку с короткой толстой ручкой. И вдобавок служила единственным ориентиром, по какому можно было вычислить пройденное конвейером расстояние.
Лишенные будущего вселенные и их обитатели шли нескончаемым парадом у подножия креаторской резиденции, а потом дружно оправлялись по спиральной дороге вниз, чтобы смешаться в единородную массу и кануть навсегда в пучине Черной Дыры. За один период движения неровный строй миров проходил по верхнему – самому длинному – витку спирали незначительное расстояние; не иначе, такими темпами отходы миротворчества двигались по уровням достаточно долгий срок. Зато на нижнем витке осколки миров, пройдя окончательную утруску и спрессовавшись, слетали в «мусоросжигатель» с устрашающей скоростью, освобождая за раз чуть ли не треть яруса. Дельная рекомендация мадам Ихара не соваться на нижние уровни Утиль-конвейера была не просто дружеским советом, а обязательной к соблюдению инструкцией по технике безопасности. Помимо этого правила при мне имелась еще целая официальная памятка «В помощь пользователю дилит-маркера», любезно предоставленная нам Каори к комплекте с обещанным инструментом.
М-эфирный хлам, вместе с которым я и Викки переместились в Черную Дыру, был всего-навсего участком церковного пола, удаленным мной посредством дилит-маркера из Храма Созерцателя, будто аппендикс – скальпелем. В сравнении с прочим здешним мусором брошенный нами в общую кучу фрагмент церкви выглядел еще неприметнее, чем конфетный фантик, случайно занесенный ветром на городскую свалку. Двадцать квадратных метров гранитных плит и два либерианца возникли аккурат между копиями римского Колизея и Финляндского вокзала. Которые в свою очередь располагались у подножия бездействующего вулкана, что мог в одинаковой степени оказаться и копией реально существующего, и безымянной декорацией какого-нибудь выдуманного мира.
До обрыва и открывающейся с него панорамы Черной Дыры было рукой подать, поэтому неудивительно, что первым делом мы направились туда. И чуть было жестоко не поплатились за свое любопытство, когда Утиль-конвейер произвел очередную пертурбацию своего содержимого, продвинув нас вместе с окружающим миром вниз по спирали. И все бы ничего, происходи это движение упорядоченно, как на обычном производственном конвейере. Но нет, созданный креатором Платтом утилизатор перемещал мусор так, будто и впрямь к каждому объекту – и большому и малому – был приставлен соответствующий его габариту и весу незримый бульдозер (наверное, причина крылась во все том же М-пространственном сжатии, чья степень влияла на скорость передвижения того или иного утилизированного объекта).
Мы могли бы просто встать поустойчивее и продержаться эту минуту, не сходя с места, благо земля под ногами тоже двигалась. Однако вулкан позади нас взялся как-то чересчур быстро сокращать с нами дистанцию, а когда он спихнул с обрыва Колизей, тут уж стало вовсе не до шуток. Подхватив сумку, я крикнул Викки «Бежим!» и припустил, не оглядываясь, к Финляндскому вокзалу, с перрона которого как раз отходил поезд. Правда, тронулся он отнюдь не по расписанию, а потому что привокзальные пути в этот момент вздыбились, подобно горнолыжному трамплину. Пассажирский состав, в кабине локомотива коего маячил статист-машинист, а в окнах кое-где виднелись лица пассажиров, резво покатился по наклонной и вскоре слетел под откос, рухнув на расположенный ниже ярус и таким образом прилично сократив себе путь к Черной Дыре.
Уничтожив Колизей, вулкан развалился пополам, как гнилой зуб, и отправил одну свою половину вслед за канувшим в пропасть амфитеатром. Очевидно, эта метаморфоза и замедлила не в меру разогнавшуюся гору, но мы все равно продолжали бежать до тех пор, пока Утиль-конвейер не остановился. Безусловно, было глупо при таком землетрясении прятаться под крышей. Но у нас не оставалось иного пути, кроме как проскочить здание вокзала насквозь, и мы дерзнули на эту рискованную авантюру.
Мир вокруг сходил с ума, а статисты-пассажиры как ни в чем не бывало расхаживали по вокзалу, провожая нас удивленными взглядами. Похоже, творец этой публики не предусмотрел такую маловероятную в его будущем квадрате ситуацию, как Конец Света, отчего пассажиры упрямо отказывались замечать творившиеся снаружи катаклизмы. Впрочем, когда стены вокзала прекратили шататься, мы со спутницей сразу же перешли на шаг, и статисты перестали обращать на нас внимание. Я отметил на коммуникаторе время работы конвейера, дабы не прозевать его следующее включение. Затем оглянулся и обнаружил, что ущербный вулкан подступил почти вплотную к развороченному перрону, и не исключено, что через час вокзал слетит с этого яруса вслед за Колизеем. Характер движения объектов на Утиль-конвейере чем-то напоминал поведение «броуновских» молекул, с тем лишь отличием, что основополагающий вектор перемещения местного хлама был един и неизменен.

На выходе из Финляндского вокзала пред нами раскинулся маленький поселок, словно сошедший с экрана типичного голливудского вестерна: единственная улица и пара десятков двухэтажных бревенчатых домиков. На трех из них виднелись выцветшие хрестоматийные вывески конторы шерифа, салуна и гробовых дел мастера с труднопроизносимой шотландской фамилией. Воистину, что повергло бы в шок прибывших в Петербург железнодорожных пассажиров, в Черной Дыре смотрелось настолько обыденно, что даже перегородившая выезд из поселка упавшая набок Эйфелева башня, казалось, пребывала на своем законном месте. Заметив ее, мы с Кастаньетой не обмолвились и словом насчет уникальной в своем роде картины. Вместо этого добрели до крайнего домика (по иронии судьбы им оказалась лавка гробовщика, но сейчас нам было не до предрассудков) и уселись на ступеньках невысокого крыльца перевести дух.
За лежащей на околице Эйфелевой башней раскинулась песчаная пустыня, над которой маячило марево раскаленного воздуха. В нем расплывчатыми контурами виднелись не то далекие горные хребты, не то какой-то футуристический город. А над всем этим возвышалась еще более далекая скала Поднебесной – аналог местного Олимпа с обитающим на его вершине небожителем. До скалы было гораздо ближе, чем до противоположного края кольцеобразного яруса, что также был отсюда виден. Но вот насколько ближе? Не исключено, что на путь через пустыню у нас уйдет не один день, а до Моргана Платта и вовсе предстоит добираться несколько недель. Даже с учетом того, что ежечасно мы будем передвигаться при помощи Утиль-конвейера. Чем вообще являлось расстояние в Черной Дыре? Всего лишь словом, залетевшим сюда из мира, где оно имело строго определенное значение. Тут же расстояние было величиной, которая при любых расчетах всегда оставалась весьма и весьма приблизительной.
Дующий из пустыни жаркий ветер шуршал сметаемым с обрыва песком и уныло завывал в решетчатых пролетах Эйфелевой башни. Других звуков досюда не долетало. Поселок выглядел совершенно заброшенным – наверное, креатор отправил его на Утиль-конвейер до того, как заселил приличествующими эпохе статистами. Даже соседство с многолюдным вокзалом не нарушало царившую тут атмосферу запустения, поскольку вокзальные обитатели не выходили за пределы своего М-эфирного островка. Неплохое местечко для того, чтобы устроить кратковременный отдых. Если только торчащий неподалеку полуразвалившийся вулкан не внесет в мой план свои коррективы.
– И что дальше? – спросила Викки, устало растянувшись на иссохших досках крыльца и подложив под голову сумку. С момента бойни в «Старом маразматике» это была первая минута, когда моя подруга ощутила себя в относительной безопасности и потому сразу же расслабилась.
– Прежде чем куда-то идти, надо сначала хорошенько вызубрить оставленные нам инструкции, – ответил я, снимая с запястья лок-радар и разворачивая голографический дисплей для удобства изучения рекомендаций мадам Ихара. – Как ты уже заметила, места здесь, мягко говоря, не приспособлены для спокойного отдыха. Поэтому следует набросать хотя бы примерный маршрут, куда в случае чего будет проще удрать. Да и о возвращении тоже неплохо загодя обеспокоиться.
– Тогда, в церкви, ты, кажется, сказал, что знаешь этого сумасшедшего креатора Платта, – напомнила Наварро о моем недавнем открытии, сделанном после того, как я обнаружил в присланных Каори файлах знакомое имя. – Так, может, лучше не бегать, как угорелым, от двигающихся гор, а пойти сразу к твоему знакомому и остановиться у него?
– Мысль хорошая, но вряд ли из этой затеи что-либо выйдет, – помотал я головой. – Хоть мы с Морганом и были знакомы, наша очная встреча состоялась всего однажды, и та оказалась совсем короткой. Однако этого времени вполне хватило, чтобы мы возненавидели друг друга.
– Из-за чего же вы поссорились? – полюбопытствовала Кастаньета.
– Да мы, в общем-то, открыто и не ссорились, – уточнил я. – Двадцать лет назад Морган Платт разрабатывал для корпорации «Терра» проект грандиозного симулайфа под названием Олимпия. Я в этот момент нес службу в другом знаменитом симулайфе той фирмы – Нубладо. «Терра» планировала закрыть его сразу, как только Олимпия сойдет со стапелей и отправится в свое виртуальное плаванье, а меня, естественно, переселить в мир Моргана. Но тот категорически воспротивился этому, поскольку считал Арсения Белкина махровым неисправимым бандитом. Я никаким боком не вписывался во Вселенную Платта и вызывал у него стойкую антипатию. А для творца миров это вполне объективная причина, чтобы дать от ворот поворот кому угодно. Сама понимаешь: уж коли Бог тебя крепко невзлюбил, бесполезно молить его о помощи.
– Значит, ты лишился из-за Платта работы?
– Если бы только работы! – вздохнул я. – Забыл сказать: в то время я уже четверть века считался покойником и жил в М-эфире лишь по воле нашего с тобой благодетеля Эберта. После закрытия Терра Нубладо меня вернули, грубо говоря, в зачаточное состояние, и я стал существовать лишь в виде загрузочного досье, хранящегося где-то в архивах корпорации. Платт, конечно, не прикончил меня, но вместо этого вогнал в бессрочный анабиоз. Разница, если вдуматься, не так уж велика.
– Сорок пять лет?! – Наварро не составило труда произвести на основе моей истории несложные арифметические вычисления. Получившаяся сумма впечатлила подругу настолько, что она приподнялась на локте и уставилась на меня вытаращенными глазами. – Хочешь сказать, что тебе сделали танатоскопию почти полвека назад? За сорок лет до Демиурга?
– Хочешь – верь, хочешь – нет, но это действительно так, – подтвердил я. – Доказать ничем не могу – медицинскую справку мне, увы, не выдали. Разве что отсутствие у меня паспорта косвенно доказывает, что я появился в М-эфире задолго до образования Менталиберта. Черный Русский – не призрак, он – некто вроде местного индейца, на земле которого вы – дети тридцатых-сороковых годов двадцать первого века – решили построить свою М-эфирную цивилизацию.
– О Господи! – покачала головой Виктория, потом немного помолчала, видимо, смиряясь с услышанным, после чего поинтересовалась: – Ну и как ты в конце концов вышел из своего анабиоза?
– Нашлись добрые люди, которые почти сразу же поселили меня в свой маленький частный симулайф, – ответил я. – Хорошее было местечко: эльфы, драконы, магия… Просто сказка, а не жизнь. Там я прожил целых три года и даже успел обзавестись семьей. Тоже, разумеется, сказочной, но в моем ли положении было мечтать о настоящей?
– И куда потом подевалась твоя семья?
– Странный вопрос, – пожал я плечами и погрустнел. За годы жизни в Менталиберте Викки была первая, с кем я заговорил на данную тему и потому оказался к этому элементарно не готов. – Куда может деться семья в М-эфире? Спектакль закончился, артисты разошлись. Девушка, что была моей женой в том сказочном симулайфе, в реальном мире страдала очень тяжелым врожденным недугом. Слыхала когда-нибудь о патологии Госса?
– Синдром информационной зависимости? – переспросила Наварро. Я кивнул. – Знаю, конечно же. Мой троюродный брат Феликс этой врожденной болезнью мучается. А может, уже отмучался, кто знает… Мозг такого человека испытывает каждодневную потребность в огромном количестве новой информации, иначе больной переживает сильнейший стресс. Он также может случиться и из-за переизбытка информации, отчего память больного нуждается в регулярной нейронной дефрагментации для освобождения от перегружающих мозг обрывков ненужных воспоминаний. Страдающие патологией Госса всю жизнь только и делают, что борются с постоянными стрессами, поэтому у них обычно имеется целый букет других побочных недугов. У Феликса была вдобавок парализована правая половина тела. Из всей нашей родни он был единственный, на кого я никогда не держала зла.
– Та девушка, о которой я заговорил… – Я мрачно вздохнул. Не самое время предаваться ностальгическим воспоминаниям, но раз уж так вышло… – Ее звали Анабель, и в реальной жизни она была немая от рождения. А в М-эфирном мире получила возможность говорить и одновременно снимать накапливающийся из-за патологии Госса стресс, живя практически полноценной второй жизнью… Анабель всегда считала, что, как и подавляющее большинство страдающих этой болезнью женщин, она не сможет иметь детей. Однако сам академик Госс, у которого она обследовалась, провел тесты и пришел к выводу, что шанс Анабель родить здорового ребенка вполне обнадеживающий. Но ей следовало поторопиться, поскольку с каждым прожитым ей годом этот шанс будет лишь уменьшаться.
– И твоя сказочная жена навсегда покинула игру, чтобы целиком посвятить себя созданию настоящей семьи? – догадалась Виктория.
– Совершенно верно, – только и осталось подтвердить мне. – Как верно и то, что Анабель и впрямь – сказочная женщина. Во всех смыслах… Хоть она и была фанаткой нашей с ней совместной игры, тем не менее прекрасно осознавала, где пролегает грань между реальной жизнью и ее симулятором. Для современных обитателей Менталиберта это и вовсе редчайший дар… Я точно знаю, что Анабель любила меня как полноценного живого человека, а не как партнера по виртуальному спектаклю. Но она выбрала реальность, пусть даже там, в отличие от симулайфа, ей приходилось постоянно бороться с собственными недугами и общаться с окружающими на языке немых. И абсолютно правильно выбрала. Кто я такой, чтобы из-за меня Анабель лишала себя права на настоящее, а не М-эфирное счастье? Настоящий Арсений Белкин получил пулю в лоб и умер на столе профессора Эберта в две тысячи восьмом. А я – всего-навсего ментальная тень этого самого Белкина. Или отлетевшая от его тела душа, которая вот уже почти полвека не может обрести покой и мечется где-то между Раем и Адом… Мертвецов следует помнить – только таким образом живые могут проявлять к нам любовь и уважение. Любить же мертвеца так, словно он до сих пор жив, – противоестественно и не стоит того, чтобы тратить на это драгоценные мгновения своей жизни. Лучше посвятить ее тому, кто способен дать тебе нечто большее, чем банальное удовольствие от игры… Когда Анабель покинула нашу сказку, спектакль закончился, и тот мир перестал для меня существовать. У меня оставалось два выхода: снова впасть в бессрочный анабиоз или попытать счастья в предтече Менталиберта – тогда еще маленьком скоплении М-эфирных мирков, которые едва начали объединяться в единую ментальную сеть. Естественно, я выбрал второе, так как, несмотря ни на что, все еще чувствовал интерес к жизни. После своей смерти в две тысячи восьмом и до первого воскрешения в Терра Нубладо мое загрузочное досье двадцать лет пылилось на полке. Но в те годы у меня попросту не было выбора, а тут он вдруг появился. На моих глазах зарождался огромный мир неограниченных возможностей, так почему и мне, подобно Анабель, тоже было не попытаться круто изменить свою жизнь?
– И что, получилось? – недоверчиво усмехнулась Викки.
– Не сказать, что это было круто, но в целом все вышло не так уж плохо, – ответил я.
– Пока сегодня утром не появилась я и не притащила с собой на хвосте банду макаронников, – добавила девушка и, ехидно прищурившись, спросила: – Кстати, а почему Морган Платт считал тебя бандитом? Это как-то связано с той пулей, которая уложила тебя на операционный стол к профессору Эберту?
– Связано самым прямым образом, – не стал я отрицать, отметив про себя похвальное внимание Кастаньеты к упомянутым мельком деталям и умение сопоставлять их. – Потому что именно бандитом Арсений Белкин при жизни и был. Да и сейчас, в общем-то, продолжает им оставаться. Не за мои же красивые глаза мадам Ихара помогла нам здесь скрыться?
– Вот тебе и доброе церковное привидение! – резюмировала Наварро, разведя руками. – Я, конечно, подозревала, что ты – не тот, за кого себя выдаешь, но чтобы такое… В две тысячи восьмом мои родители только в школу пошли, а ты уже, оказывается, фактически являлся гражданином Менталиберта… А у кого сегодня хранится твое загрузочное досье?
– Самому хотелось бы знать. По идее, должно все еще лежать в архивах корпорации «Терра». Или у того креатора, который отправил меня сюда из мира-сказки. В одном лишь уверен, поскольку проверял лично: на Полосе Воскрешения мое досье отсутствует. Как видишь, помимо общего папаши Эберта у нас с тобой есть еще кое-что родственное…

Из-за того, что уникальный квадрат Платта находился в ментальной мертвой зоне, связь с Менталибертом здесь отсутствовала напрочь. Это было одновременно и хорошо, и плохо. Хорошо, что отсутствие связи сводило на нет саму возможность взлома Демиургом Утиль-конвейера и, как следствие этого, проникновения сюда головорезов Южного Трезубца. Плохо, что по этой же причине я был отрезан от ментального мира и мог лишь строить планы, как помочь Викки. Их реализацию приходилось отложить до нашего возвращения в Менталиберт, хотя мешкать в этом деле было весьма нежелательно.
Ну да бог с ними, с нестыковками. Спасибо Каори и за то, что она для нас сделала. Все могло сложиться гораздо хуже, если бы она не стала брать на себя сомнительный риск и отказала в моей просьбе. А так мы получили в распоряжение пять дней отсрочки и отправились в экзотическое турне, которое при всей своей экстремальности, один хрен, являлось не таким опасным, какой могла стать для нас сегодня обычная прогулка по Бульвару.
Пять дней предоставила мне мадам Ихара на то, чтобы я, согласно моей легенде, мог расшифровать свои секретные документы. По окончании этого срока Каори от имени «Синъэй» отошлет Платту запрос с требованием отыскать и вернуть статиста, отправленного по ошибке на Утиль-конвейер несколько дней назад. Речь, само собой, пойдет только обо мне, и потому Викки придется провести в Черной Дыре еще какое-то время. Подруга догадалась об этом, прочтя выданные нам инструкции, и поинтересовалась, как скоро я смогу вытащить в Менталиберт и ее. Я ответил, что сразу, как только свяжусь с японкой и покаюсь в том, что злоупотребил ее доверием. После чего попрошу Ихара сделать милость и вызволить из квадрата Платта еще одного «статиста», из-за которого весь этот сыр-бор и разгорелся. Каори, бесспорно, пожурит меня за то, что я не раскрыл ей заранее все карты, но помочь Виктории не откажется. А иначе кто же тогда станет утолять в будущем «обычное женское любопытство» падкой на чужие тайны мадам Ихара?
На самом деле я намеревался поступить немного иначе и оставить Наварро здесь до тех пор, пока не договорюсь с Трезубцем о сохранении ей жизни в обмен на то, что мне уже не раз приходилось делать в Менталиберте. А именно: собирать компромат на крупных правительственных чиновников, мнемозаписи чьих похождений в закрытых порноквадратах наверняка понравятся мафиозному картелю. Если же макаронники начнут сомневаться в выгодности такой сделки, я добавлю, что готов сотрудничать с ними на долговременной основе, и напомню о судьбе Ральфа Паркинса – бывшего заместителя директора ФБР. Этот охочий до сексуальных утех господин был с позором снят с должности, не сумев удержать в секрете свои экстравагантные М-эфирные похождения. Паркинсу не помог даже фиктивный М-дубль, под личиной которого он посещал злачные места Менталиберта. Мне не пришлось самому шпионить за горе-политиком, а удалось скопировать мнемофайлы, «подшиваемые» на него самими хозяевами порноквадратов. А уж там, поверьте, была собрана такая крепкая доказательная база, что и комар носа не подточит.
И ежели после моего предложения картель не отзовет с травли Наварро своих псов, тогда придется навеки оставить ее в Черной Дыре. Все равно здесь у Кастаньеты была куда большая вероятность выжить, чем за пределами Утиль-конвейера. Главное, стараться держаться в одном секторе яруса и избегать как явных, так и потенциальных источников угрозы.
С первым условием все было ясно: в начале верхнего яруса у Викки оставалось гораздо больше пространства для маневра, нежели на других секторах конвейерной спирали. Насчет потенциальных опасностей тоже вроде бы никаких дополнительных объяснений не требовалось. Движущиеся горы, водопады, болота, шаткие развалины – их появление на конвейере всегда можно было заметить издалека и разминуться с ними по мере необходимости. Явная угроза представляла собой агрессивных статистов: персонажей гейм-квадратов, созданных лишь с одной целью – охотиться за игроком и отправлять его на Полосу Воскрешения. Об этой опасности, кстати, говорилось и в памятке Каори. Но там также сообщалось, что за редким исключением статисты-убийцы остаются привязанными к фрагментам своих квадратов. Поэтому если какой-нибудь встречный объект или участок местности кажется вам подозрительным – смотрите предыдущий пункт наставления.
И напоследок о провизии и воде. Не то чтобы для наших М-дублей наличие этих «пережитков» реальности являлось необходимым условием для существования, но с ними, один черт, торчать в Черной Дыре было бы не так тоскливо. Ближайшими источниками пищи и воды являлись буфеты Финляндского вокзала и ковбойский салун, где мы с Викки предпочли поселиться до моего отзыва в Менталиберт. Соседствующая с нами гора – вернее, то, что от нее осталось, – трепала наши нервы еще часов шесть. При очередном включении Утиль-конвейера вулкан начинал рокотать и ронять со склонов булыжники, но на этом вся его злоба иссякала. Каменные завалы полностью засыпали перрон и выходы на него, но повторить участь Колизея вокзалу было не суждено. Гора угомонилась, заодно преградив путь прочим опасным объектам, движущимся на нас с того направления. Лишь часть из них обогнула полуразрушенный вулкан и с грохотом унеслась мимо поселка в пустыню, оставив после себя ряды глубоких, пересекающихся меж собой траншей. Толком я сумел рассмотреть лишь гигантский авиалайнер, что, похоже, был выброшен креатором в утиль прямо при заходе на посадку. Чем, видимо, и объяснялась катастрофа, случившаяся с самолетом за околицей нашей деревеньки.
Если бы не эти периодические подъемы по тревоге, ничто не омрачало бы нашу жизнь в пустом ковбойском салуне. Кроме, пожалуй, нервозного ожидания чего-то гадкого, но это ощущение в Черной Дыре являлось вполне естественным и без воспоминаний об ищущих нас головорезах Трезубца.
Смены дня и ночи в квадрате Платта, разумеется, не было, и нам приходилось отсчитывать время по моему лок-радару. Первые сутки мы только и делали, что выбегали на улицу при каждом включении Утиль-конвейера и смотрели на гору. А в перерывах исследовали продуктовые запасы, оставленные нам неизвестным владельцем заведения (а вернее, его креатором), да дегустировали содержимое бара. Еда и выпивка оказались отнюдь не бутафорией. Насколько они были аутентичными эпохе Дикого Запада, неизвестно, но после второй выпитой со мной на пару бутылки «Джека Дэниэлса» – классического, а не обожаемого Викки «дамского» пойла с фруктовым вкусом, коего тут не водилось, – Наварро самым натуральным образом отключилась. Причем в старом добром ковбойском духе: промычала что-то невразумительное, грохнула кулаком по столу, потом попыталась неловко схватить меня за грудки, но тут же рухнула без сил со стула на пол.
– Бармен, этой сеньорите больше не наливать! – крикнул я, обращаясь неизвестно к кому, и указал пальцем на бесчувственную собутыльницу. После чего в который раз пожалел, что не могу позволить себе такое же милое свинство. Даже вылакай я за раз все здешнее виски, оно не отразится у меня ни в одном глазу. А прикидываться пьяным на трезвую голову, дабы методом самовнушения достичь душевного единения с Викторией, мне не хотелось. В таких вещах притворство выглядит просто верхом идиотизма, да и впрок подобная психотерапия мне все равно не пошла бы.
Покачав головой и поцокав языком, я поднял Кастаньету на руки и понес ее в местный «президентский» люкс. Если верить фильмам о Диком Западе, в таких роскошных гостиничных номерах обычно проживали заезжие промышленники, банковские воротилы и иные состоятельные злодеи, что намеревались прибрать к рукам окрестные плодородные угодья, а заодно, не мелочась, и весь городишко. Разумеется, ничего у тех мерзавцев в итоге не получалось, поскольку в городе обязательно находился герой (честный шериф, благородный стрелок-наемник, оскорбленный фермер), который показывал алчным чужакам и их прихлебалам кузькину мать, отстреливая их из верного кольта средь бела дня прямо на главной улице…
Вероятно, и здесь когда-нибудь должна была развернуться подобная М-эфирная драма, но по неведомой нам причине ее автор отказался от своих замыслов. И теперь в пустующих покоях главного злодея, на роскошной кровати с бархатным балдахином спала мертвецким сном перепившая дармового виски баскская красавица. А за окном салуна в это время медленно и величаво шествовала вдалеке семейка горообразных доисторических ящеров – не то диплодоков, не то бронтозавров. Один из длинношеих и длиннохвостых колоссов немного приотстал, чтобы обнюхать основание упавшей Эйфелевой башни, затем громогласно протрубил и равнодушно пошагал дальше по пустыне вслед за остальными гигантами.
Добро пожаловать на Свалку Миров – место, в создании которого ежедневно принимают участие сотни творцов! Воистину, лишь безумный гений Платт мог замешать у себя в квадрате столь пестрый винегрет из нереализованных фантазий таких же, как сам Морган, М-эфирных художников…
Подобно подавляющему большинству своих современников, Викки была избавлена от такой вредной, по нынешним меркам, привычки, как тяга ко сну. Однако сегодня коварный Морфей, выступивший на сей раз под псевдонимом Джека Дэниэлса, добрался-таки до Наварро, свалил ее с ног сокрушительным ударом и теперь праздновал заслуженную победу. Я не стал мешать ему наслаждаться триумфом и предпочел скромно удалиться, прикрыв за собой двери апартаментов Кастаньеты. Пусть выспится, а то поди уже и забыла, что это такое – нормальный человеческий сон.
Я же вытащил на крыльцо салуна стул и, оседлав его задом наперед, погрузился в раздумья. Камни были разбросаны, но время собирать их еще не пришло. Оставалось лишь сидеть, глазеть на них и высчитывать, с какого булыжника будет практичнее начинать сбор этого обременительного урожая…
За сутки нашего пребывания на Утиль-конвейере скала креатора, казалось, не приблизилась ни на йоту, так и продолжая нависать над Черной Дырой где-то на полпути между нами и горизонтом. Небось с вершины этого циклопического «пальца» творившийся внизу хаос выглядел ничтожной муравьиной тропой, по которой эти насекомые-коллективисты стаскивают в муравейник всякий мелкий мусор… Давненько не виделись мы с Морганом Платтом. Интересно, помнит он меня или давно забыл, что вполне нормально для всю жизнь витающего в облаках гения? Вот уж кто точно не пошел бы мне навстречу, обратись я к нему за помощью. Однако есть справедливость на свете: как ни упирался в свое время креатор Платт, отказываясь пускать меня к себе в симулайф Терра Олимпия, а спустя полтора десятка лет я все равно вторгся в его квадрат и топтал владения невзлюбившего меня бога. Насколько бы М-эфирное пространство не было обширнее реального мира, и оно порой оказывалось тесным, давая возможность встретиться тем, кто о такой встрече уже и не мечтал…

Глава 13

– Бросьте, уважаемый! Никакой вы не Игнасио Маранцано, могу поспорить, – махнув рукой, уверенно заявил Морган Платт – тощий, но горделивый и осанистый старик с длинными мушкетерскими усами и бородкой-эспаньолкой. – Вы хотели запудрить мне мозги, явившись под видом официального представителя компании «М-Винчи», но я вас все равно раскусил. Где это видано, джентльмены, чтобы один из сотрудников такой серьезной фирмы носил на службе М-дубль Мичиганского Флибустьера?
– Похвальная наблюдательность, мистер Платт! – удивленно вскинув брови, покачал головой Тремито. Его и впрямь неподдельно впечатлило то, что старый отшельник-мусорщик его раскусил. – У вас превосходная память. До сих пор еще никто в Менталиберте не опознал во мне Мичиганского Флибустьера. Но при чем здесь моя внешность, когда я располагаю вполне легальными документами фирмы, с которой вас связывают долгие деловые взаимоотношения? Неужели вы усомнились в подлинности моего удостоверения?
– Именно это меня больше всего и пугает, – заметил креатор. – Когда такие люди, как вы, напрашиваются ко мне с визитом и демонстрируют поддельные документы, мой слуга выставляет их за дверь в два счета. Но трэш-диггеры, на чьих бумагах красуется официальная М-печать солидной компании, – это что-то новое. А я, признаться, терпеть не могу такие сюрпризы.
– Извините, мистер Платт, я плохо расслышал: как вы нас только что назвали? – переспросил Аглиотти.
– Я назвал вас трэш-диггерами, – повторил Морган. – Или мусорокопателями, если угодно. Ко мне частенько наведываются подобные вам личности. Черная Дыра – это самая гигантская мусорная корзина в Менталиберте. Все мало-мальски знаменитые креаторские фирмы мира сваливают на Утиль-конвейер не только производственные отходы, но и свои секреты. Поэтому неудивительно, что многим промышленным шпионам страсть как не терпится попасть в хранилище чужих тайн. Вот эти люди и стремятся правдами и неправдами проникнуть на Свалку Миров, чтобы порыться в мусоре конкурентов. Причем этим грешат, наверное, девяносто процентов моих клиентов, в том числе и «М-Винчи». Но прежде они применяли другую тактику, намного более эффективную, чем ваша. Способом, какой избрали вы, – проникновение в Черную Дыру официальным путем, – обычно пользуются самые неопытные из шпионов – те, у кого нет доступа к креаторскому оборудованию. Но до сего момента еще ни у одного желающего попасть на Утиль-конвейер через мой служебный ход не было таких безупречных документов. Впрочем, это все равно не дает вам здесь никаких прав – мало ли каким способом вы могли заполучить эти бумаги? В нашем договоре с «М-Винчи», как и в любом другом договоре, заключаемом в этих стенах, четко прописано: вы можете отозвать из моего квадрата любой помещенный вами сюда объект, но вам запрещено самим появляться на территории конвейера.
Доминик многозначительно усмехнулся, откинулся в кресле и, скрестив перед собой пальцы домиком, уставился на креатора своим полусонным взглядом. Почти четыре дня ушло у Аглиотти на то, чтобы добиться этой встречи, однако результат ее складывался отнюдь не так, как предполагалось. После исчезновения беглецов прямо из-под носа Тремито он при помощи пронырливого Ньюмена быстро разобрался, куда те могли скрыться, но дальше началась сплошная полоса невезения. Во-первых, у свободного художника Клода Гомара не имелось лицензии на работу с таким корпоративным оборудованием, как дилит-маркер, и, стало быть, достать его легальным путем креатор сицилийцев не мог. Во-вторых, дон Массимо де Карнерри выразил недовольство затягиванием изначально, казалось бы, несложного дела и о чем-то долго шептался с Гомаром втайне от Тремито. Мнительный Доминик воспринял это совещание за его спиной дурным предзнаменованием и решил, что Щеголь выводит его из игры. Но тот в итоге взял на заметку просьбу своих М-эфирных головорезов и пообещал в ближайшие дни найти альтернативный способ проникновения на Утиль-конвейер. И нашел, не забыв подчеркнуть, каких трудов и финансовых затрат ему стоило «подружиться» с лос-анджелесской студией «М-Винчи», ранее не входящей в сферу интересов картеля.
И вот теперь, уже в-третьих, вдруг выяснилось, что все усилия де Карнерри были напрасны, а цена предложенной ему калифорнийцами стратегии не тянула и на ломаный грош. Хотя первоначально официальный способ проникновения в квадрат Платта выглядел даже привлекательнее, чем авантюра с дилит-маркером. Иными словами, пользуясь некомпетентностью сицилийцев в интересующих их вопросах, «М-Винчи» попросту откупилась от насевшего на нее картеля. Причем гораздо более дешевым и наименее противозаконным способом, нежели выдача сторонним лицам креаторского оборудования. И раз фирма дерзнула на этот обман, значит, у нее была приготовлена в свою защиту убедительная отговорка. А вот у Тремито такой спасительной отговорки, что позволила бы ему перекинуть стрелки обратно на «М-Винчи», не имелось. Отсюда следовало, что он останется крайним и только ему вменят в вину срыв попытки проникновения на Утиль-конвейер. Что с учетом прогрессирующей нервозности Щеголя могло обернуться для Аглиотти последней неудачей в его и так висящей на волоске жизни.
Шантажировать старика Моргана подобно тому, как Доминик шантажировал смертельно больного Эберта, сицилиец не мог. Месторасположение студии креатора Платта, откуда тот содержал свой изолированный от Менталиберта квадрат, являлось тайной за семью печатями. Искать мусорщика можно было с одинаковым успехом на всех континентах кроме, разве что, Антарктиды. Пытать или убивать М-дубль Моргана было равносильно истязанию его же тени. Чтобы отделаться от сицилийца, старику требовалось лишь позвать слугу – стального и весьма шустрого робота на гусеничном шасси – либо элементарно отключиться от квадрата, а затем выдворить из него агрессивных гостей напрямую через свой М-транслятор.
Вероятно, явившийся в Поднебесную вместе с Тремито Грег Ньюмен мог помочь ему прищучить Платта. Но толстяк, который должен был подать условный сигнал, как только он обретет контроль над административными законами Черной Дыры, пока помалкивал. Он прохаживался взад-вперед перед огромным окном офиса Моргана, делал вид, что изучает раскинувшийся внизу Утиль-конвейер, потирал шею и упорно не встречался глазами с сицилийцем. Впрочем, Аглиотти отлично понимал нерешительность Ньюмена. Столкнувшись лоб в лоб с могучим креатором, Демиург испугался, что тот раскроет его двуличную натуру, и потому не спешил вступать в ментальную конфронтацию со стариком.
В сложившейся ситуации, что напоминала гостям балансирование на тонком тросе, Грег поступал абсолютно разумно, и Тремито на него не злился. Надо заметить, что в последние дни хозяин вообще ни разу не повысил голос на своего раба. Как, впрочем, и тот вел себя покладисто и не проявлял прежнего гонора. Даже свое излюбленное, коробившее Доминику слух словечко-паразит «трахнутый» Ньюмен практически не употреблял. Встреть его сейчас единственный выживший член «Дэс клаба» Кастаньета, она явно удивилась бы странной метаморфозе, произошедшей с некогда бесцеремонным председателем.
За перевоспитание отпетого грубияна следовало благодарить опять-таки Тремито. После же недавней перестрелки в церкви великомученика Пантолеона Ньюмен получил от Аглиотти последний урок вежливости. Причем такой, что даже розги, коими в старину учили уму-разуму трудновоспитуемых подростков, выглядели на фоне сицилийской педагогики просто образцом гуманного воспитания.
Возможно, сам Ньюмен и вел подсчет, но Тремито в конце концов сбился, пытаясь сосчитать, сколько раз он перерезал Грегу глотку, когда сицилийцы снова возвратились в квадрат Палермо несолоно хлебавши. Толстяк орал, бился в истерике и клялся своим единственным загрузочным досье, что больше не допустит ни одной накладки. Однако Аглиотти был непреклонен и гонял Демиурга по Полосе Воскрешения, как по беговой дорожке, пока не устал орудовать ножом. В довершение урока Доминик попросил Клода Гомара оставить Ньюмену на память последний шрам, дабы раб навсегда запомнил, что, если его новые хозяева что-то ему пообещали, их обещание не будет забыто. Вот и сейчас Демиург потирал этот шрам и не торопился связываться с креатором Платтом, ибо ничего хорошего та спешка однозначно не сулила…
– Послушайте, мистер Платт, – выдержав небольшую паузу, заговорил Аглиотти, решив сменить тактику общения с принципиальным хозяином. – Кажется, мы с вами изначально выбрали неправильный тон беседы. Каюсь, мне следовало быть более откровенным, а вам – не обвинять нас с ходу в том, чем мы, говоря начистоту, вовсе не планировали заниматься.
– Да неужели? – всплеснув руками, притворно удивился Морган. – Ну что ж, я готов предоставить вам шанс оправдаться. Но только из уважения к моим деловым партнерам, которые неизвестно за какие заслуги снабдили вас этими документами.
– Как вам угодно, – пожал плечами Доминик, после чего не замедлил воспользоваться милостью хозяина Черной Дыры: – Напрасно вы, мистер Платт, причислили нас к трэш-копателям… или как вы их там назвали? На самом деле нам хорошо известен второй способ нелегального проникновения на конвейер, о котором вы вкратце упомянули. И если бы «М-Винчи» и впрямь послала меня и моих коллег копаться в вашем мусоре, неужто, вы думаете, она поскупилась бы предоставить нам в распоряжение дилит-маркер?
– Хм… Не могу с вами не согласиться, – с явной неохотой признал креатор. – Шпионские аферы с дилит-маркерами действительно намного практичнее, чем какие бы то ни было еще. Нет ничего проще, чем забросить вместе с фиктивным мусором в Черную Дыру своего агента, а по истечении нужного срока отправить мне запрос на возврат этого мусора, чтобы вместе с ним выбрался обратно и трэш-диггер. Схема этой авантюры мной давно изучена, но иногда все-таки срабатывает, особенно когда шпион прячется в огромном «челночном» мегаполисе. Но соорудить для такого спектакля целый город по карману далеко не каждой нечистой на руку фирме, поэтому обычно они действуют гораздо скромнее. Некоторые и вовсе засылают своих трэш-диггеров под видом статистов, надеясь, что при возврате я не стану проверять у них наличие паспортного клейма или мнемоампул, на которых шпион переносит собранные им данные. Как бы не так, джентльмены! Креатор Платт собаку съел на отлове подобных прохиндеев и никому не позволит водить меня за нос!
– Как кстати вы завели речь о прохиндеях, – подчеркнул Аглиотти. – Ведь именно из-за них – мерзких промышленных шпионов – мы к вам и прибыли. Компания «М-Винчи» давно охотится за двумя отпетыми М-эфирными мошенниками, которые чересчур навязчиво собирают на нас компромат. Поверьте, мистер Платт, это очень зловредные люди, и «М-Винчи» уже понесла из-за них немалые убытки. Изловить мерзавцев в Менталиберте абсолютно нереально, поэтому служба безопасности компании решила пойти на беспрецедентную акцию и заманить их на Утиль-конвейер. Только здесь им никуда от нас не скрыться. Для этого мы осуществили ложную утечку информации об утилизации одного якобы высокотехнологичного проекта. Ничего подобного мы, естественно, не делали, но шпионы клюнули на нашу фальсификацию и в настоящий момент должны находиться в вашем квадрате. Вот мы и пришли к вам с просьбой оказать содействие в поимке преступников, как только они попытаются вернуться назад в Менталиберт.
– Почему «М-Винчи» не поставила меня об этом в известность заранее? – осведомился Морган.
– Моя вина, мистер Платт, – «сознался» Тремито. – Сказать по правде, я до самого сегодняшнего утра не был уверен, что негодяи попадутся в нашу ловушку. Поэтому не хотел напрасно беспокоить вас и отвлекать от работы. Но час назад ко мне поступили убедительные доказательства того, что искомые нами шпионы добыли дилит-маркер и воспользовались им. И как только мы выяснили это, сразу же, не мешкая, направились к вам. Признаю свою ошибку, но и вы должны признать, что напрасно обвинили нас в тех грехах, каких мы не совершали и не намерены совершать.
Тремито пришлось импровизировать практически на ходу, но, стреляя навскидку, он тем не менее угодил точно в десятку. Впрочем, ничего сверхъестественного в этом не было. Глядя на предъявленные Домиником документы, креатор-мусорщик и так колебался между собственной мнительностью и нежеланием конфликтовать из-за нее с уважаемым деловым партнером. Доминику нужно было лишь, как говорят следователи на допросах мягкотелых преступников, «дожать» Моргана аргументами. Что сицилиец и сделал, приторочив рычаг для нажатия к нужному месту – застарелой нелюбви Платта к нелегальным посетителям его Утиль-конвейера – трэш-диггерам.
– Допустим, допустим… – раздраженно хрустнув пальцами, пробормотал хозяин квадрата. – Видите ли, я немного растерян – все-таки раньше никто и никогда не обращался ко мне с подобными просьбами… Хорошо, так и быть, я готов помочь «М-Винчи» поймать ее врагов, ведь это косвенно затрагивает и мои интересы. Сколько трэш-диггеров, по вашим сведениям, пробралось на сей раз в Черную Дыру?
– Двое. Мужчина и женщина. Это случилось… – Тремито назвал точное время и дату, когда cagnetta  и смотритель церкви ускользнули от него на Бульваре.
Мусорщик небрежным жестом развернул над столом голографический монитор и взялся при помощи телепатического управления пролистывать на дисплее какие-то данные. Это отняло у Моргана совсем немного времени, и вскоре он обнаружил то, что искал.
– Вижу ваших мужчину и женщину, – сообщил креатор таким тоном, словно разглашал не обычную протокольную информацию, а как минимум секреты особой государственной важности. – Первый по всем признакам – статист, зато вторая, как вы и сказали, действительно либерианец. Оба проникли на Утиль-конвейер вместе и с мизерным «багажом». А вот имя отправителя я вам назвать не могу, и не пытайте. Факт нарушения договора, безусловно, налицо, но поскольку нарушитель – такой же клиент, как «М-Винчи», значит, данные о нем разглашению не подлежат.
– Никаких претензий: не подлежит, значит, не подлежит, – не стал настаивать Аглиотти, хотя сокрытая стариком информация ему очень пригодилась бы. – Все, что нас интересует, – это М-дубли трэш-диггеров и то, кому они принадлежат. Особенно мужчина – есть подозрение, что он не статист, а хорошо замаскированный под него либерианец.
– И не знал, что такое возможно, – хмыкнул Платт, после чего вдруг встрепенулся, обнаружив на мониторе еще кое-что любопытное: – А вот, кстати, и запрос на возврат вашего статиста. Поступил совсем недавно. Однако про подругу этого негодника почему-то в запросе нет ни слова. Странно.
– Возможно, она хочет передать с напарником в Менталиберт какое-то срочное сообщение, а сама решила остаться, чтобы продолжить поиски нашего фиктивного мусора, – предположил Доминик, которому в отличие от хозяина все было предельно ясно. Церковный смотритель возвращался назад, в то время как обреченная на смерть Кастаньета делать этого пока не спешила. Наверняка статист и впрямь был отправлен на свободу в качестве посыльного для тех влиятельных друзей cagnetta  , которые снабдили ее дорогостоящим дилит-маркером… Ладно, не будем спешить, одернул себя Аглиотти. Не все сразу. Главное сейчас – это полностью втереться в доверие к мусорщику и перехватить курьера. И когда Кастаньета останется на Утиль-конвейере в полном одиночестве, без телохранителя и поддержки извне, тогда Мичиганский Флибустьер выловит ее за жабры без лишнего шума и суеты. Плевать на Щеголя с его недовольством! Аглиотти был для Южного Трезубца М-эфирным первооткрывателем неизведанных прежде картелем территорий, а где это видано, чтобы кто-то приказывал уплывающему на запад Колумбу достичь Индии в сжатые сроки?
– Говорите, посыльный? – переспросил Морган, после чего согласился: – Да, не исключено… Так, а ну посмотрим, какова следующая возвратная партия статистов без «багажа»… – Данные на дисплее вновь замельтешили с калейдоскопической скоростью, повинуясь мысленным командам креатора. И опять поиск занял у него считаные секунды. – М-да, не повезло вам, джентльмены. Как назло, именно сегодня вместе с вашим трэш-диггером должна состояться реэвакуация в отреставрированный квадрат Фермопилы всех его статистов. А это, помимо трехсот спартанцев, еще и армия Ксеркса в полном составе… К тому же забирать их придется с третьего уровня – дополнительная головная боль.
– И что это значит? – полюбопытствовал Доминик, не до конца понимая, каким образом герои Фермопильской битвы способны спутать ему карты.
– Только одно: пока программа-сканер не проверит каждого грека и перса на наличие при нем запрещенных к выносу материалов и мнемозаписей, партия статистов не покинет Утиль-конвейер.
– И насколько затянется этот процесс? – задал очередной вопрос Тремито, пытаясь припомнить численность противостоящего царю Леониду персидского войска. К сожалению, единственный факт, всплывший в памяти Аглиотти, гласил, что выпущенные воинами Ксеркса стрелы могли затмить собой солнце. Как известно, спартанского царя эта новость ничуть не смутила, а вот Мичиганского Флибустьера она повергла в глухое уныние.
– В лучшем случае – от двух до двух с половиной суток, – ответил Платт. – Но как показывает опыт, массовая реэвакуация никогда не обходится без технических накладок. Стало быть, для полной гарантии приплюсуйте еще двенадцать часов.
– Merda!  – ругнулся под нос Доминик, но смиряться с неизбежной проволочкой не пожелал: – Существует ли способ забрать нужного нам статиста в индивидуальном порядке? Ввиду, так сказать, его принадлежности к криминальным элементам?
– Разумеется, есть, – подтвердил мусорщик, хитро улыбнувшись. – Если только вы не сочтете за труд самолично отправиться в третий сектор верхнего яруса и препроводить вашего статиста в карантин. Заодно можете прихватить и его подругу – буду признателен, если вы избавите меня от трэш-диггера, пока на нее тоже не пришел запрос. Пусть эта любительница копаться в чужом грязном белье просто исчезнет без следа. Страсть как не хочется составлять ее нанимателям официальную ноту протеста и в сотый раз напоминать о соблюдении контракта. Как сказал сто лет назад один знаменитый диктатор, нет человека – нет проблемы.
– Почему бы и нет, – не колеблясь согласился Тремито. Предложение хозяина ему понравилось, но Доминик не мог взять в толк, чем вызвана ехидная улыбка Моргана. – Мы захватим с собой еще пятерых сотрудников и доставим трэш-диггеров туда, куда прикажете. Главное, укажите, где они прячутся, и дайте нам какой-нибудь транспорт.
– Э-э-э… Вообще-то это была шутка, джентльмены, – прекратив улыбаться, признался старик. – Я и не рассчитывал, что вы согласитесь. Смею предположить, что вы попросту не догадываетесь, за какую работу беретесь, а иначе наверняка послали бы меня к черту и отказались.
– Я говорил вполне серьезно, мистер Платт, – уточнил Аглиотти. – Трэш-диггеры однозначно не ждут нашего появления. Если мы грамотно разыграем эту карту, проблема будет решена в течение ближайших часов. Моя команда располагает всем необходимым для ареста шпионов снаряжением. С вас, повторяю, потребуется только карта и транспорт.
– Похвальная решительность, мистер Маранцано. – Креатор озадаченно почесал макушку. – Не каждый сотрудник службы М-эфирной безопасности предпочтет силовые действия, когда есть альтернатива захватить преступника стандартными технологическими методами, пусть и с отсрочкой… Однако вынужден поинтересоваться, есть ли в вашей команде толковый пилот, способный управиться с летающим челноком на антигравитационной тяге? Это отнюдь не праздное любопытство, поскольку иного транспорта для перемещения по Утиль-конвейеру я вам предложить не могу.
– С челноком на антигравитационной тяге? – Тремито наморщил лоб, пытаясь хотя бы представить, как выглядит этот диковинный челнок, не то чтобы прикинуть, кто из приятелей умеет обращаться с такими летательными аппаратами. Автомобильные права имелись у Гольджи и Ностромо, но вряд ли их водительский опыт окажется полезен в пилотировании всякой футуристической экзотики…
– Классический «Блэкджампер» из старинного гейм-квадрата «Битва за Марс», – с гордостью произнес Морган так, словно хвастался гостям стоящей у него в гараже раритетной коллекционной моделью автомобиля. – Ненавижу М-эфирные игры, где насилие возведено в культ, но именно этот квадрат почему-то запал мне в душу. Вот я и не устоял перед искушением воссоздать у себя в Черной Дыре полюбившийся мне летательный аппарат. Тем более, что никакая другая техника для путешествий по Утиль-конвейеру больше не подходит.
Пока Доминик раздумывал, что же на это ответить, в разговор внезапно встрял Грег Ньюмен.
– «Блэкджампер»? – переспросил он, отвернувшись от окна, куда практически неотрывно пялился все это время. – А почему не «Фрибомбер»? По-моему, эта машина в «Битве за Марс» пользовалась у игроков большей популярностью. Ведь именно звено нептунианских «Фрибомберов» решило исход знаменитого сражения за Долину Маринера.
– О, какая потрясающая осведомленность! – оживился Платт и даже снизошел до уважительного кивка Ньюмену. – Редко встретишь сегодня человека, знакомого с летописями первых М-эфирных квадратов. Смею предположить, что вам доводилось лично принимать участие в вышеупомянутом сражении. И на чьей стороне, если не секрет?
– В те годы мне было всего пятнадцать лет, но я уже командовал интендантской шхуной Солнечной Империи «Пилигрим», – ответил Демиург. – Потом я, правда, тоже охладел к военным симуляторам и из всех игр стал признавать лишь тотализатор. Но как управлять челноком, еще не забыл – их на борту моего «Пилигрима» было полдюжины.
И посмотрел на Аглиотти, желая знать, как он отреагирует на это признание.
– Как видите, мистер Платт, у нас есть пилот, – без колебаний подытожил сицилиец за неимением иной пилотской кандидатуры. – Дело за малым: вам осталось лишь указать нам правильный курс.
– Что ж, прекрасно, – развел руками мусорщик. – О большем в вашем положении нельзя и мечтать. Но вынужден еще раз напомнить о том, что, погибнув в Черной Дыре, М-дубль не отправляется на Полосу Воскрешения, а утрачивается безвозвратно. Поэтому рекомендую каждому из вас заранее создать дополнительную копию загрузочного досье, чтобы в случае чего избавить себя от лишних хлопот с полным восстановлением и регистрацией в Менталиберте.
– Спасибо за предупреждение. Мы непременно его учтем, – поблагодарил Тремито, покосившись на побледневшего Демиурга, коему было заказано мечтать о повторном М-дублировании личности. – Ваш совет заставит нашего пилота быть вдвойне осторожным. А теперь, если не возражаете, я хотел бы вернуться за своими коллегами и проконтролировать, чтобы они взяли с собой все необходимое оборудование. Вы же пока не сочтите за труд подготовить для нас транспорт. До встречи через час, мистер Платт.
Аглиотти поднялся из кресла и подал знак помрачневшему Ньюмену, чтобы он следовал за ним к выходу из квадрата – обычной парадной двери, что вела из офиса креатора в транзит-шлюз Поднебесной – единственный имеющийся на Утиль-конвейере вход для посторонних. Подключиться к нему можно было лишь посредством узконаправленного ментального импульса, частоту которого предоставила де Карнерри та же компания «М-Винчи».
– Мистер Маранцано! – окликнул хозяин направившегося к выходу гостя. Доминик остановился и, обернувшись, вопросительно взглянул на Моргана. – Прошу простить излишне любопытного старика, но могу ли я задать вам напоследок парочку вопросов личного характера?
– Да ради бога, – пожал плечами Тремито, довольный результатами едва не сорвавшейся встречи и потому не видевший причины отказать креатору в маленьком одолжении. Одной ложью больше, одной меньше – велика ли разница?
– Знаете, мистер Маранцано, несколько лет назад я очень внимательно следил за судьбой Мичиганского Флибустьера, – начал мусорщик. Доминик настороженно прищурился, пытаясь догадаться, какого рода вопрос сейчас последует. – Обычная стариковская блажь; нечто вроде хобби: следить за тем, как вершится правосудие над самыми одиозными злодеями современности, и размышлять, к кому из них Господь проявил наибольшее милосердие.
– Понимаю, – с вежливой улыбкой кивнул злодей. – У моего брата тоже есть весьма странная привычка: сидя в туалете, разгадывать кроссворды. Причем только там и нигде больше. И так уже на протяжении двадцати лет. Говорит, что ему это здорово облегчает… финальную стадию пищеварения. Странная взаимосвязь, не находите? Но так уж устроен мир: у всех нас, если присмотреться, найдется своя причуда. А у многих и не одна.
– Да, о чем-то подобном я и толкую. – Возможно, Платт уловил иронию в словах Тремито, но предпочел не обижаться, поскольку еще не получил ответы на интересующие его вопросы. – Так вот, с того дня, как полиция взяла Доминика Аглиотти, и до его побега из камеры смертников тюрьмы Синг-Синг во время тюремного бунта я регулярно просматривал криминальные сводки и хорошо запомнил, как выглядит знаменитый сицилийский палач. И сколько потом я ни встречал в Менталиберте его М-дублей, могу с уверенностью сказать, что ваш – наиболее близкий к оригиналу.
– Забавное совпадение, – заметил Тремито. – Только что в нем любопытного? Из множества копий одна всегда получится удачнее остальных.
– Вопрос, который я хочу вам задать, мистер Маранцано, немного о другом, – продолжал креатор. – Почему из превеликого множества М-дублей вы выбрали для себя именно этот?
– А почему футболисты любят рисовать на своих касках и майках оскаленные морды драконов и тигров? – усмехнулся в ответ Доминик. После чего добавил: – Но если вас интересует психологическая подоплека моего поступка, могу сказать, что в свое время у меня тоже были нелады с законом. Конечно, не такие крупные, как у Мичиганского Флибустьера, но вполне достаточные для того, чтобы навсегда невзлюбить полицию. Однако, как работника службы безопасности, меня постоянно ассоциируют с копом, отчего я частенько выхожу из себя. Поэтому считайте мой М-дубль своеобразным протестом против тех ярлыков, какие на меня навешивают. Я могу идти или вас интересует что-либо еще?
– Только одно, мистер Маранцано, и не в меру дотошный старик от вас отстанет, – извиняющимся тоном ответил Морган. – Поражаясь невероятной схожести вашего дубля с настоящим Аглиотти, хотелось бы выяснить, насколько педантично отнесся к работе ваш креатор.
– Вот уже чего не знаю, того не знаю, – развел руками Тремито. – Такие подробности я у него не уточнял.
– На самом деле это очень легко определить, – пояснил Платт. – Многие журналисты, кому довелось снимать Флибустьера в камере смертников, отмечали, что он не выпускает из руки круглый образок какого-то святого. Неизвестно, кто первый пустил слух, что приговоренный к смерти Аглиотти начал усердно молиться Деве Марии, но только этот факт настолько прочно втемяшился в журналистские головы, что никто потом даже не попытался его перепроверить. А зря. Будь репортеры хотя бы чуть-чуть дотошнее, они легко убедились бы, что все как один заблуждаются. И притом очень сильно… Вы заинтригованы, мистер Маранцано?
– Ничуть, – ответил Тремито, хотя ухмылка, с которой он отвечал на предыдущий вопрос, сошла у него с губ, едва креатор заикнулся о подмеченном репортерами «образке». – Мало ли, кому мог молиться перед казнью Мичиганский Флибустьер. Говорили, будто бы он вообще никогда не давал интервью. Поэтому можно сколько угодно спорить, что было изображено у него на иконе, – эта тайна давно ушла с ним в могилу. Но если вас интересует, ношу ли я в Менталиберте какой-нибудь медальон, отвечу – да, ношу. Но только не с иконой, а с фотографиями моей жены и дочери… А теперь прошу извинить, мистер Платт, но мне пора идти заниматься своей работой. Возможно, когда я закончу ее, у нас с вами найдется минутка поболтать о том, о сем, но сейчас у меня элементарно нет на это времени.
– Да-да, конечно, мистер Маранцано, – замахал руками мусорщик. – Это не вы, а я должен просить у вас прощения за чрезмерную назойливость: вы пришли ко мне по делу, а я донимаю вас глупыми расспросами. Всего хорошего. Возвращайтесь через час. Мой «Блэкджампер» уже будет вас ждать…

– …А ведь мистер Маранцано нам солгал, Людвиг, – заметил Морган Платт стоящему от него по правую руку роботу и указал тому на голографический монитор. – Взгляни-ка на это. Очень любопытно, не так ли?
Стальной Людвиг, напоминающий водруженный на гусеничное шасси скелет человека с отпиленными ногами, промолчал, хотя и умел говорить. Похожая на глухой рыцарский шлем с подсвеченной изнутри щелевидной прорезью голова робота повернулась в направлении монитора, да так и осталась в этом положении, ибо дальнейших приказаний от хозяина не поступило. Морган был поглощен своими исследованиями, непонятными для кибернетического телохранителя, сделанного по образцу тех человекоподобных машин, какие в изобилии выдумывали фантасты второй половины двадцатого столетия.
На дисплее находилось два изображения. Оба представляли собой портретные фотоснимки одного и того же человека, только на первом кадре он был запечатлен в реальном мире и довольно давно, а на втором – в образе М-дубля, снятого не далее как десять минут назад. Настоящий человек был одет в распахнутую арестантскую робу и шел со скованными цепью руками и ногами по тюремному коридору в сопровождении двух охранников, маячивших у заключенного за спиной. М-дубль сидел в кресле, а его фотография была сделана при помощи рентгеновского сканера. Арестанта звали Доминик Аглиотти, а его М-эфирный двойник представился Моргану как Игнасио Маранцано.
Впрочем, Платта интересовала лишь одна общая для обоих снимков деталь. Выделив на каждом из них небольшой участок изображения – а именно центральную часть грудной клетки реального Аглиотти и своего недавнего гостя, – креатор подверг фрагменты обработке программой-идентификатором. После чего установил, что проявившийся в рентгеновских лучах, висевший на груди Маранцано амулет почти на девяносто процентов идентичен тому, чьи контуры отчетливо проступали под майкой арестанта.
– Ну конечно! – Пристально изучив амулет М-дубля, озаренный внезапной догадкой мусорщик хлопнул себя по лбу. – Я ошибался: никакая это не дьявольская пентаграмма, как кажется на первый взгляд! Больше всего похоже на… Ты будешь смеяться, Людвиг, но, по-моему, эта штуковина есть не что иное, как колесо от игрушечного автомобиля! Уму непостижимо!.. Однако погоди кричать «Эврика!», мой друг. Ты знаешь, меня больше волнует не то, что я обнаружил на Аглиотти и Маранцано одинаковые талисманы, и даже не то, что эти талисманы могут для них обоих значить. Самое интересное, Людвиг, в другом. Скажи, почему при упоминании амулета Мичиганского Флибустьера Маранцано насторожился и предпочел нам солгать? Затрудняешься ответить? То-то и оно, что тебе сроду не понять таких вещей. А ведь объяснение лежит прямо на поверхности. Надо только признать кое-какие очевидные вещи и забыть, о чем в свое время кричали журналисты. Можешь со мной поспорить, Людвиг, но я практически уверен, что в действительности Дьявол скорее жив, чем мертв, и сегодня он удостоил нас своим визитом. Как думаешь, случайно ли это?..

Глава 14

Мог ли я ранее предполагать, что однажды наши отношения с Викки зайдут так далеко? Вряд ли. Пока она состояла в «Дэс клабе», ни о каком сближении Кастаньеты и Созерцателя не могло идти и речи. Я был в курсе, что, помимо Демиурга, еще несколько «мертвецов» пытались ухлестывать за своей очаровательной одноклубницей. А она упрямо игнорировала их ухаживания, предпочитая заводить романы с кем угодно, только не с боевыми товарищами. Их же сильно коробило такое к себе отношение Виктории, что порождало вполне закономерную ревность и желание свести счеты с теми, кого неприступная баскская красавица удостаивала своей благосклонности.
К тому же Кастаньета будто злонамеренно подставляла своих кавалеров под гнев отвергнутых соратников. Она не держала свои любовные похождения в секрете и лишь беззаботно посмеивалась, когда мстительный Демиург устраивал бесчинства в квадрате ее очередного любовника. Наварро видела во всем этом игру, которую она – уроженка страны жестких католических устоев и клановых традиций – не могла безнаказанно вести в реальности. Вот Викки и отыгрывалась в Менталиберте на полную катушку, пробуя на вкус недоступные ей прежде запретные плоды бурных романтических приключений. В то время как не все обиженные на Викторию одноклубники принимали ее легкомысленные выкрутасы за обычную М-эфирную забаву и реагировали на них чересчур болезненно.
С этими горящими жаждой мести юнцами и опасался связываться Созерцатель, привыкший за пятнадцать лет к неторопливому укладу жизни в своей неприметной церкви. Сближение с Кастаньетой вмиг перевернуло бы мой тихий мирок с ног на голову… Что, собственно говоря, в итоге и произошло, лишний раз доказав, что закон неотвратимости судьбы распространим и на Менталиберт. То, чего я всячески избегал, все равно настигло меня, спутав все карты и сделав мое легко прогнозируемое будущее туманным и малоутешительным.
Теперь удерживать с Викки дистанцию, допустимую для дружбы, но исключающую перерождение ее в нечто большее, было бессмысленно. И потому я решил, что пусть наше сближение станет для меня наградой за все те неурядицы, какие причинила Созерцателю безалаберность «Дэс клаба». Маленькой компенсацией за риск и срыв всех моих планов на дальнейшую спокойную жизнь.
Какие цинизм и меркантильность, возмутитесь вы – превращать дружбу в любовь на основе личной выгоды и, что еще отвратительнее, беспомощности обратившейся к тебе за подмогой девушки! А как же благородные побуждения и романтические чувства, без которых не могут обойтись ощущающие друг к другу симпатию герой и героиня? Где, в конце концов, сила твоих эмоций и калейдоскоп переживаний, просто обязанные сопровождать ваши отношения, что под влиянием чрезвычайных обстоятельств вышли на новый виток своего развития?! Где все это, черт тебя побери?! Раз вызвался на роль главного героя, значит, будь добр, соответствуй своему почетному статусу и прививай слушающей твой рассказ молодежи любовь к возвышенному и прекрасному!..
К сожалению, вынужден разочаровать ту романтически настроенную часть моей аудитории, что ждет от нас с Викки высоких откровений и глубоких погружений в недра собственных душ. Спорный вопрос, есть ли они вообще у прошедших танатоскопию либерианцев. Если даже и есть, равнять те души с душами обычных людей – занятие, мягко говоря, неблагодарное. Ну, а беря во внимание теорию профессора Эберта, согласно которой я и члены «Дэс клаба» сами являемся душами, не обремененными телами и привычными мирскими заботами, то выходило, что копаться в себе нам было и вовсе заказано. По крайней мере, «мертвецы» Демиурга уж точно избавились от собственных тел и переселились в Менталиберт не для того, чтобы предаваться здесь подобным рефлексиям.
Насчет романтики все немного сложнее, ибо, по моим наблюдениям, кое-кто из одноклубников Кастаньеты не утратил этого мировоззрения и после смерти. Стало быть, окажись они сейчас на нашем с Наварро месте, вас и впрямь ожидала бы самая настоящая романтическая история со всеми присущими ей атрибутами. Однако обстоятельства сложились так, что в данный момент все романтики в этом спектакле представляли собой кучу сваленных на заднем плане трупов, оставив на сцене сплошь прожженных циников, прагматиков и эгоистов. А они не привыкли украшать свои отношения поэтической мишурой, предпочитая ей предельно понятные слова и поступки. Которые хоть и не годились для того, чтобы воспитывать на их примере в молодежи чувство прекрасного, зато наглядно демонстрировали, как не пасть духом в откровенно безнадежной ситуации…
Я и Кастаньета прекрасно знали, что каждый из нас пошел на эту близость в первую очередь из эгоистических побуждений и только во вторую – по причине давней симпатии к партнеру. Знали и воспринимали это как должное, без каких-либо взаимных претензий и обид. Секс, которому мы предавались на кровати лучшего номера в ковбойском салуне, был главным средством борьбы со скукой, что неминуемо настигла жизнелюбку Викки в отрезанном от Менталиберта квадрате. Прочие средства – выпивка, сопутствующие ей разговоры и экскурсии к обрыву для наслаждения великолепием здешних водопадов, – также помогали нам коротать время в Черной Дыре, но мы ими не злоупотребляли. Чего нельзя было сказать о сексе. Этот грех довлел над нами, как земное тяготение – над прыгунами в высоту, вынуждая вновь и вновь возвращаться в номер, чтобы отвести душу в объятиях друг друга. Мы будто пытались спешно наверстать все те упущенные возможности предаться совместному разврату, которые были у нас на протяжении минувших лет. Соответствуй мое М-эфирное тело моему фактическому возрасту, я неминуемо отбросил бы копыта уже через полдня такого активного времяпрепровождения.
Виктория объяснила, что взятый нами темп забегов в спальню обязан придать Наварро чувство настолько глубокого удовлетворения (а в идеале – пресыщения), чтобы до тех пор, пока я не вытащу ее в Менталиберт, она и думать забыла о сексе. Прагматичная девушка, что ни говори. Поэтому мы и любили друг друга так, словно только что познакомились, а на завтра был объявлен Конец Света… Который, однако, мог и впрямь для нас обоих скоро наступить, если сицилийцы не примут мое откупное предложение…
«Эй, да хватит уже топтаться вокруг да около! Давай наконец подробности! Что, куда, как и под каким углом!» – вот-вот должны вскричать те слушатели, которые в отличие от трепетных романтиков обожают смаковать не чувственно-душевные перипетии двух любовников, а их парные телесные экзерсисы.
Что ж, вполне понятное желание. Мы тоже когда-то были молодыми и чушь прекрасную несли… Однако смею разочаровать и вас, любители историй о том, как могучие воины в красных шлемах с боем прорываются в жаркие пещеры, чтобы в их глубинах выплеснуть Нектар Жизни на алтарь Вечной Страсти… Неужто вы действительно надеялись, что Арсений Белкин будет, пуская слюни, рассказывать вам о подвигах своего не то чтобы могучего, но вполне боеспособного воина в красном шлеме? Не дождетесь! Все похождения этого парня касаются только меня и хозяйки той пещеры, которую он на протяжении почти четырех дней подвергал регулярным штурмам. Ничего экстраординарного – классическая, проверенная тысячелетиями тактика. За это время ей было посвящено столько учебников, что если сложить все их в стопу, а рядом соорудить аналогичную из книг по военному ремеслу, выпущенных за тот же период, первый столп превысит второй на несколько порядков. Так неужели вам этого мало, и вы всерьез полагаете, что только истории о подвигах моего воина там и не хватает?
Умоляю, увольте меня со строительства этой Вавилонской башни!..

«После отправки моего запроса постарайтесь оставаться на месте и дождитесь эвакуатора», – так было написано в последнем пункте наставлений мадам Ихара. Как выглядит эвакуатор, она не уточнила, но я был уверен, что, когда он явится сюда по мою душу, я его ни с чем не перепутаю.
Прогноз полностью оправдался. По истечении шести часов с подачи Каори запроса над околицей ковбойского поселка нарисовался летательный аппарат, размерами и «хищной» формой напоминающий боевой вертолет без винтов и с укороченным хвостом. Принятые мной поначалу за оружейные консоли, на самом деле короткие крылья аппарата предназначались для крепления четырех – по два на каждом крыле – подъемных двигателей, похожих на установленные вертикально короткие турбины. Только вместо крыльчаток и роторов внутри цилиндрических кожухов вращались маленькие смерчи из ослепительно голубых молний. Сами же двигатели не ревели и не извергали из себя потоки воздуха, а лишь гудели, как высоковольтные трансформаторы, и при этом умудрялись удерживать аппарат на лету гораздо увереннее своих механических аналогов. На каждом его борту и в кормовой части, под хвостом, имелось по одному пассажирскому люку, правда, иллюминаторы в салоне почему-то отсутствовали. Глядеть на мир изнутри этой машины при задраенных люках можно было лишь через стекла пилотской кабины, которая, если я правильно рассмотрел, не отделялась от салона перегородкой.
Черный, гудящий и летающий эвакуатор показался мне тем не менее знакомым. Определенно, раньше я встречал подобную фантастическую технику в каком-нибудь гейм-квадрате. Вероятно, я и сейчас принял бы воздушного гостя за ненароком залетевший к нам в поселок «мусор», если бы не надпись «Администрация», начертанная на обоих бортах фюзеляжа. А на его тупоконечном носу, сразу под лобовым стеклом пилотской кабины, красовалось название модели аппарата: «Блэкджампер». Надо полагать, у Платта на службе состоял не один такой челнок. Ведь наверняка случаются дни, когда кандидатов на возвращение в Менталиберт набирается гораздо больше, чем десяток статистов, способных уместиться в салоне этого «Блэкджампера».
Я подумал было, что эвакуатором управляет автопилот, но, присмотревшись, обнаружил в двухместной кабине челнока полноценный экипаж, одетый в униформу и легкие шлемы с глухими забралами из тонированного стекла. Какие, однако, старомодные в квадрате Моргана порядки. Неужто у креатора, создавшего столь грандиозное сооружение, как Утиль-конвейер, не хватило фантазии обустроить в нем полностью автоматическую систему эвакуации? Но, с другой стороны, что мне вообще известно о здешних порядках? За пять дней пребывания в Черной Дыре я практически не высовывал носа из салуна и не узнал ничего нового об окружающем нас уникальном мире. Так что любые сделанные мной о нем выводы являлись заведомо некомпетентными.
Как и было уговорено, во избежание недоразумений Кастаньета затаилась в салуне и не высовывалась. Надо думать, эвакуаторы знали о ее существовании, но все равно, нечего было девушке привлекать к себе лишнее внимание. Я заранее попрощался с ней и потому, выйдя из салуна, больше не оглядывался. И вообще старался всячески соответствовать образу равнодушного ко всему статиста – при отсутствии паспортного клейма единственной ипостаси, позволительной мне на людях.
Завидев меня, пилот «Блэкджампера» перелетел через перегородившую выезд из поселка поваленную Эйфелеву башню и приземлился в полусотне метров от салуна. Я полагал, что мое оружие не смутит эвакуаторов – наверняка им доводится иметь дело и не с такими головорезами. Догадка вновь оказалась верной. Покинувший кресло второй пилот распахнул боковой люк, выскочил наружу и, будто не замечая нацеленный на него штуцер (я бы допустил непростительную ошибку, выказав, что жду прилетевший за мной челнок), поднял вверх правую руку с зажатым в ней предметом, похожим на круглое зеркальце. Мне в глаза блеснул изумрудный зайчик, после чего я был вынужден беспрекословно опустить оружие.
Созерцатель не является статистом, но ради конспирации он был просто обязан вызубрить сигнальную административную азбуку от «а» до «я». Сейчас пилот отдавал мне световую команду, какой администраторы усмиряют наделенных искусственным интеллектом агрессивных обитателей гейм-квадратов. Созерцателю было велено выйти из роли убийцы и стать обычным безобидным статистом, что я и сделал, дабы не вызывать подозрений.
Пилот спрятал в карман сигнальное устройство, а затем нацелил в меня свой лок-радар, очевидно проводя сканирование и выясняя, что я – именно тот, за кем прибыли эвакуаторы. Сняв показания, проверяющий внимательно изучил результат, потом убрал сканер и, не поднимая светонепроницаемого забрала, громко спросил:
– Персона Гамма – дробь – шесть за номером?.. – Далее последовал индивидуальный инвентаризационный номер, состоящий из точной, вплоть до секунды, даты нашего с Викки прибытия на Утиль-конвейер. Такие отметки высвечивались на дисплеях наших коммуникаторов и отличались лишь тем, что Кастаньета получила серийный ярлык «Гамма-дробь-семь». Однако администратор ошибся и переврал предпоследнюю цифру моей маркировки, хотя остальные компоненты многозначного числа он назвал точно.
– Названный вами код неверен, – ответил я, как и полагалось отвечать в такой ситуации образцовому статисту.
– Похоже, я оговорился, – заметил по этому поводу пилот, после чего переспросил мой инвентаризационный номер. На сей раз он был озвучен правильно, но тем не менее я насторожился. Допустив оговорку, эвакуатор, сам того не желая, сознался в том, что он не статист, а полноценный либерианец. Однако когда он безошибочно повторил длинную комбинацию цифр, даже не сверившись со сканером, это могло означать лишь одно – прежняя ошибка была допущена им намеренно, а я подвергся специальной проверке. Интересно, с какой целью. Неужели после стольких лет Платт вдруг узнал меня? Он тоже работал на «Терру» и был в курсе о сделанной мне танатоскопии, поэтому мог и впрямь засомневаться в том, что я – статист. Ну да ладно, скоро так и так все выяснится.
– Совершенно верно, – подтвердил я названный пилотом код. Несмотря на отсутствие естественного интеллекта, статист все же не безмозглый автомат и не обязан отвечать на вопросы протокольными фразами.
– Персона Гамма-дробь-шесть, тебе надлежит прибыть с нами в карантинный блок для последующей реэвакуации в Менталиберт, – сообщил пилот, указав на «Блэкджампер», и добавил: – Сдай мне свое оружие.
– Это невозможно, – возразил я. – Неотделимый компонент. Согласно протоколу сорок-дробь-восемьдесят отъем такого оружия у владельца нарушает конструктивную целостность персоны статиста.
Я нагло солгал администратору прямо в глаза. Чтобы убедиться в этом, ему было достаточно взять сканер и уточнить результаты моей идентификации по тому протоколу, на который я сейчас ссылался. После этого сообщить о допущенной мной неточности и повторить приказ отдать оружие. Я, безусловно, буду вынужден признать свою ошибку (нет ничего необычного в том, что программа отправленного в утиль статиста давала такие сбои) и подчиниться…
Короче говоря, я тоже решил устроить эвакуатору маленькую проверку на соответствие занимаемой должности. И он, к моему удивлению, эту проверку провалил, выказав прямо-таки вопиющую халатность. Вместо того чтобы, как положено, изобличить меня во лжи, пилот махнул рукой и бросил:
– А, ладно, неважно. Двигай в челнок. Надо торопиться, мы и так опаздываем.
Любопытная складывалась картина. Речь шла не о об одежде статиста, а о его оружии, и, значит, отклонения от инструкций в этом вопросе категорически не допускались. Подозревай эвакуаторы, кто я такой на самом деле, разве они оставили бы мне штуцер? А если не подозревали, к чему тогда было намеренно коверкать мой инвентаризационный код, пытаясь подловить меня на мелочах? Мнительный администратор по определению не может халатно относиться к своим обязанностям. Значит, он либо очень поверхностно выучил свои обязанности, либо только прикидывался администратором, а в действительности мог быть кем угодно. Или это просто у меня чересчур разыгралась паранойя, в то время как пилот и в мыслях не держал никакого коварства…
Так или иначе, но «Экзекутор» остался при мне и был заряжен убойными пулями четвертого калибра. В ограниченном пространстве салона «Блэкджампера», куда приглашал меня эвакуатор, я мог в случае угрозы за считаные секунды разнести в клочья всех, кто там находится. Главное, держать ухо востро и не дать себя разоружить ни под каким, даже безобидным предлогом. Не исключено, что пилот нарочно не стал вступать со мной в конфликт из-за штуцера, дабы усыпить мою бдительность и обезоружить подозрительного статиста в более благоприятных условиях.
В совмещенном с пилотской кабиной салоне не оказалось никого, кроме первого пилота – грузного парня (в реальном мире такой толстяк вряд ли прошел бы аттестацию на летчицкие корочки) в таком же непроницаемом шлеме, как у напарника. Терзаемый подозрениями, я ожидал застать внутри как минимум полдюжины громил и потому, обнаружив все пассажирские кресла пустыми, испытал изрядное облегчение.
– Усаживайся. Через полминуты взлетаем, – наказал мне второй пилот, задраив люк и, обведя рукой восемь кресел, выстроенных вдоль обоих бортов по четыре штуки в ряд. Глянув на них в свете маленького настенного фонаря, я вспомнил, где и когда мог видеть прежде подобные челноки. В фантастических гейм-квадратах и М-эфирных постановках, как правило, на таких летательных аппаратах спускаются с орбиты десантные подразделения. Вместо неудобных ремней безопасности над каждым креслом был оборудован шарнирный трубчатый захват-рама, открывающийся вверх и снабженный мягкими накладками для плеч пассажира; с подобной фиксирующей технологией наверняка встречались и те, кто посещал аттракцион «Русские горки». Вернувшийся на свое место второй эвакуатор не уточнил, куда мне садиться, и я выбрал предпоследнее кресло в ряду, что располагался за спиной первого пилота. А на соседней паре кресел разлегся «Экзекутор», чьи стволы были предусмотрительно направлены на экипаж. Наверняка пилоты заметили это, но никакого беспокойства не проявили.
Зато они не обратили внимание на кое-что другое, и, как выяснилось чуть погодя, напрасно не обратили. Открыв захват, я заметил встроенный ему в шарнир пружинный блокиратор, чей ригель – в настоящий момент полностью отжатый – вставлялся в отверстие на подвижной раме. По логике, отпирающая фиксаторный механизм кнопка должна была располагаться на захвате в удобном для пассажира месте. Однако, осмотрев поднятую раму, я не нашел на ней ничего похожего: ни справа, ни слева, ни спереди. Как именно закрывался и открывался блокиратор, мне было непонятно, однако предельно ясно, что, когда ригель застопорит раму в закрытом положении, я вряд ли сумею открыть ее без посторонней помощи.
Много ли надо человеку с параноидальными замашками, чтобы вновь начать подозревать всех и вся? Усевшись в кресло, я, как и положено, опустил фиксирующий захват, но не до конца. Незаметно оторвав от пола пятку правой ноги, я чуть приподнял бедро и положил на него горизонтальную перемычку рамы. Эта маленькая хитрость не позволила ей полностью опуститься, а ригелю блокиратора – совпасть с гнездом. Теперь срабатывание замка мне было не страшно, поскольку он никоим образом не мог помешать удержать меня в кресле.
«Ничего страшного, – подумал я, для пущей убедительности отпуская захват, дабы пилоты не подумали, что я нарочно придерживаю его руками. – Все равно лететь недолго. Авось не выпаду на вираже – ведь не с околоземной орбиты, в конце концов, десантируемся. Только бы икра не затекла в таком неудобном положении…»
И не успел я додумать эту мысль, как в салоне раздалось резкое синхронное щелканье блокираторов кресельных бандажей. Фиксатор на моем захвате тоже попытался лишить меня свободы, но тщетно. Промазав мимо отверстия, он бестолково уткнулся в раму и остался в этом положении. Но если бы я опустил сейчас правую пятку обратно на пол, вместе с ногой опустилась бы рама и блокиратор тут же запер бы меня в кресле безо всяких поблажек.
Только теперь я и подавно не намеревался совершать такую глупость, пусть даже экипаж планировал усадить меня под замок с самыми благими целями, дабы пассажир и впрямь не вылетел из кресла при резких маневрах. Впрочем, моя маленькая каверза не осталась незамеченной. Ригель незапертого блокиратора еще несколько раз щелкнул о раму, после чего пилоты молча переглянулись, а затем оба повернулись ко мне.
– Эй, приятель, мы взлетаем, – предупредил меня толстяк. – Тебе нужно пристегнуться. Будь добр, поправь свою трахнутую крышку, а то она, похоже, заклинила…
Как заметил однажды один мудрый человек – к сожалению, не помню кто: «Если у вас развилась паранойя, это еще не значит, что за вами действительно никто не следит». Вряд ли подобная ситуация может считаться распространенной – все же беспочвенная мания преследования давно признана психиатрами хрестоматийным нервным расстройством. Но мой сегодняшний случай, как выяснилось, имел-таки под собой почву. Это делало его непригодным для включения в медицинские хрестоматии, зато позволило мне не предстать перед врагами с открытым от удивления ртом, а быстро сориентироваться в неблагоприятной обстановке.
Продажный ублюдок Демиург не был знаком с Созерцателем, что вовсе не мешало Созерцателю неплохо знать эту легендарную личность. Я достаточно понаблюдал за «Дэс клабом» и его проделками, чтобы не забыть голос и манеру общения толстяка-председателя. Поэтому едва первый пилот открыл рот и обратился ко мне, я моментально опознал его даже под светонепроницаемым забралом шлема. Личность второго пилота и то, как они оба здесь очутились, меня уже не интересовали. Затертое до дыр выражение «длинные руки мафии», как и моя паранойя, получили очередное доказательство того, что они возникли не на пустом месте. Южный Трезубец добрался до меня, а стало быть, в любую минуту может добраться и до Викки.
Само собой, я не подчинился требованию пилота. Стоит только кресельному бандажу меня обездвижить, и моя песенка спета. Вон, напарник толстяка пусть и уселся для отвода глаз за пульт управления, а пристегиваться, гад, не спешит. Хотя его кресло тоже оборудовано рамочным фиксатором. Почему это он медлит, хотелось бы спросить…
Но спросил я не его, а первого пилота. Причем задал вопрос лаконичный и емкий настолько, что, услыхав его, псевдоэвакуаторы сей же миг выказали свою подлинную сущность. А что им еще оставалось делать? Убеждать меня на словах, что я не прав?..
– Демиург?! – рявкнул я, резким движением открывая незакрепленный бандаж и хватая лежащий под рукой «Экзекутор». – И ты здесь, гнида паскудная!
Первым сорвал с себя маску толстяк, а у его сицилийского приятеля не осталось иного выхода, как тоже саморазоблачиться. Надо отдать им должное, парни разработали действительно неплохой план и практически на ура отыграли его начало. Кто бы мог предугадать, что, несмотря на их старания, я возьму и вдруг опознаю Демиурга по голосу?
– Убейте его, мистер! Он не статист! – заверещал Демиург, сжимаясь, как от удара, и пытаясь укрыться за спинкой своего кресла. Этому препятствовали габариты толстяка и опущенный ему на плечи бандаж, который он не снимал при посадке. – Убейте его, ради всего святого!..
Поскольку мой штуцер лежал нацеленным на Демиурга, первые два заряда я решил всадить ему в спину, а уже следующими пулями нафаршировать сицилийца. От грохота ружейного дуплета в не слишком просторном салоне «Блэкджампера», казалось, едва не вылетели стекла кабины и не распахнулись люки. Вдобавок выстрелы наградили меня звоном в ушах и частичной потерей слуха. В голове пронеслась мимолетная мысль, что следовало прислушаться к совету моего оружейника и сделать автоматический штуцер одноствольным. Как будто без этого выпендрежа «дальний родственник базуки» не обладал достаточной убойной силой! И что за блажь тогда на меня накатила? Наверняка лишь всеведущий дедушка Фрейд сумел бы докопаться до ее корней и вскрыть первопричину моей болезненной оружейной «гигантомании».
Но, вопреки моим ожиданиям, внезапно случилось то, что, на первый взгляд, не могло случиться в принципе. Я стрелял в Демиурга с пяти шагов и даже гипотетически не мог промахнуться. И не промахнулся, всадив обе пули в спинку пилотского кресла – аккурат между лопаток экс-председателя «Дэс клаба». Вот только второпях я не учел тот фактор, что нахожусь внутри не гражданского, а военного летательного аппарата, где безопасности экипажа было уделено повышенное внимание. Кресло толстяка, как наверняка и прочие сиденья в «Блэкджампере», оказалось пуленепробиваемым. Штуцерные заряды врезались в скрытую под мягкой обшивкой бронированную пластину и увязли в ней, словно заклепки. Демиург выжил, но заработал сокрушительный удар по хребту, от которого тряхнул головой так, что потерял шлем и едва не выплюнул собственные челюсти на пульт управления. Не будь толстяк прижат к креслу бандажом, точно расквасил бы себе лицо о лобовое стекло.
Поначалу я, разумеется, не понял, что сплоховал. Глянув на разлетевшиеся клочья кресельной обшивки и дернувшееся тело экс-председателя, я моментально перевел прицел на его напарника, однако тот уже нырком выпал из кресла на пол. Поэтому следующий мой дуплет разворотил лишь часть приборной панели на месте второго пилота, тем самым фактически упразднив на «Блэкджампере» Демиурга эту должность. Впрочем, сейчас сицилийцу и так было не до исполнения своих летных обязанностей. Он спасал собственную жизнь, ибо в барабане моего «Экзекутора» оставалось еще четыре патрона, и я собирался найти достойную цель для каждого из них.
И опять меня постигла стихийная неудача. Не успела автоматика «Экзекутора» провернуть барабан для перезарядки и взвести курки, как пол подо мной круто наклонился влево, будто кто-то схватил «Блэкджампер» за правое крыло и резко задрал его вверх. Едва вскочив с кресла, я тут же плюхнулся в него обратно и чуть не выронил штуцер. А накренившийся челнок поволокло боком вдоль поваленной Эйфелевой башни в направлении обрыва.
Когда я стрелял в Демиурга, он уже начал наращивать подъемную тягу двигателей и только-только взялся за штурвал. Удар в спинку кресла, промявший пуленепробиваемую пластину, вынудил пилота непроизвольно рвануть рычаги управления. Это вызвало резкий крен «Блэкджампера» на левый борт. Гравитация, что на Утиль-конвейере ничем не отличалась от привычной земной, припечатала меня к креслу, лишив всякой маневренности. Я еле успел поймать падающую бандажную раму, что при наклоне челнока чуть было сама не захлопнулась и не обездвижила Созерцателя, на радость врагам.
Нырнувший на пол второй пилот успел ухватиться за подлокотник своего кресла, что не позволило избежавшему моих пуль противнику укатиться под ноги Демиурга. А он, громко стеная от боли, взялся судорожно ловить дрожащими руками нужные манипуляторы. Челнок продолжал крениться на борт, задирая правое крыло все выше и выше. Обретя точку опоры, напарник экс-председателя первым делом откинул мешающее ему забрало шлема, после чего сунул руку под сиденье и вытащил припрятанный там пистолет.
– Быстрее, merda  ! – проорал болтающийся на кресле сицилиец, лягнув копошащегося за пультом толстяка в бок. – Или ты решил подохнуть на этой помойке?
И, покрепче обхватив подлокотник, вытянул руку с пистолетом, чтобы взять меня на прицел. Я тоже не намеревался сидеть сиднем и ждать, когда толстяк совладает с управлением и прекратит испытывать наши желудки на стойкость. Прицелиться как следует при такой болтанке проблематично, но, даже стреляя наугад, я все равно попаду в кого-нибудь хотя бы одной из четырех оставшихся пуль.
Ни я, ни сицилиец не успели сделать и выстрела, как на нас обрушилась новая напасть. Точнее, напасть осталась прежней, только поворотилась к нам другим боком. Суматошная борьба Демиурга с рычагами управления привела к тому, что заваливающийся на крыло «Блэкджампер» изменил вектор наклона относительно продольной оси к поперечной. Челнок качнулся, потом вроде бы обрел устойчивость, но в следующую секунду задрал нос и начал пятиться назад под не менее крутым углом, чем прежде.
Разразившемуся бранью сицилийцу пришлось забыть обо мне и снова ухватиться обеими руками за подлокотник. Теперь под ногами у второго пилота оказалась не туша напарника, а пустое пространство, на другом конце которого находился закрытый кормовой люк «Блэкджампера».
Для меня крен летательного аппарата тоже изменился в невыгодную сторону. Если в прошлый раз я отделался безобидным падением в стоящее позади кресло, то сейчас выпал из него, перекатился через соседнее и, пролетев по воздуху пару метров, грохнулся на кормовой люк, который служил одновременно и погрузочным трапом. Теперь, когда «Блэкджампер» задрал нос в небо, я мог при желании встать на задний борт, как на пол, и расстрелять дрыгающего надо мной ногами врага. Однако стоило помнить, что уже через мгновение этот «пол» мог превратиться для меня в потолок. Демиург продолжал упорно выравнивать раскачивающуюся в воздухе машину, и, хоть пока у пилота ничего не получалось, он не сдавался.
Не желая терять время, я вскочил на ноги и метнулся к расположенному на стене у заднего борта пульту с небольшим красным рычагом. При помощи такого же пульта сицилиец пару минут назад запер боковой люк, поэтому мне не составило труда догадаться, как отпирается кормовой. Только в отличие от пилота я не стал дергать за красный рычаг, а долбанул прикладом штуцера по кнопке, что была закрыта стеклянным колпачком и подписана «Экстренный выход».
Я действовал по наитию, но, как оказалось, правильно. Дерни я за рычаг, и тяжелый кормовой люк начал бы открываться в обычном безопасном режиме. То есть слишком медленно для пленника, собравшегося дать деру с вражеского летательного аппарата. Нажатие же на «экстренную» кнопку попросту привело к отстрелу заднего борта, случившемуся настолько быстро, что я едва успел схватиться за поручень, чтобы не вылететь вместе с люком. Как ни стремился я поскорее слинять отсюда, десантироваться с «Блэкджампера» очертя голову мне все-таки не хотелось.
Мы занимались воздушной эквилибристикой всего в десяти шагах от края яруса. Хорошо, что это происходило на небольшой высоте, а иначе я не осмелился бы сигануть в проем, сомневаясь, что не улечу при приземлении за кромку обрыва. Конечно, я и сейчас не был исполнен олимпийского хладнокровия. Стоит только «Блэкджамперу» опять лечь на боковой крен, и высота падения Созерцателя тут же увеличится с полудюжины метров до километра. Хорошенький разброс, ничего не скажешь…
Однако прочь сомнения! Чем их больше, тем меньше шансов на удачу. Я выпустил из рук поручень и рухнул вниз, на наметенный из пустыни песок; сегодня он окружал ковбойский поселок со всех сторон и уже вплотную подступил к стенам Финляндского вокзала. Взгляд невольно метнулся к разверзшейся справа пропасти, но я заставил себя глядеть только под ноги и никуда больше. Не хватало еще засмотреться на Черную Дыру, проворонить приземление и сломать себе ногу. После такой оплошности будет уже неважно, разминулся ты с обрывом или нет. Безусловно, перелом конечности в М-эфире не так катастрофичен, как в реальности, и заживает без гипса за считаные часы. Но когда такое случается в разгар жестокого боя, дело принимает крайне плачевный оборот.
К счастью, приземлился я вполне удачно и тут же рванул в поселок. Демиург тем временем совладал со строптивым челноком и выровнял его полет. Гул двигателей снова стал спокойным, как жужжание летящей пчелы, и, когда я взбежал на крыльцо салуна, «Блэкджампер» уже мчался над околицей, правда, непонятно в какую сторону. Предполагалось, что враги пустятся за мной в погоню и сицилиец будет расстреливать меня с воздуха из пулемета или ракетницы, наверняка тоже припрятанных где-нибудь в салоне челнока. Но преследователи двигались прочь от нас, направляясь в пустыню. Не иначе за подкреплением – я был уверен в этом практически на сто процентов.
Несмотря на приказ сидеть в укрытии, Викки все-таки решила проследить за мной сквозь щелочку в ставнях. Поэтому подруга не пропустила разыгравшееся над салуном воздушное шоу. Расслышала она и выстрелы – двигатели челнока гудели не настолько сильно, чтобы перекрыть оглушительный дуплет моего штуцера. Смекнув, что я угодил в западню, Кастаньета схватила пару захваченных нами с собой трофейных пистолетов-пулеметов и бросилась меня выручать. Ее отважная попытка и впрямь могла увенчаться успехом, умудрись Наварро разнести «Блэкджамперу» хотя бы один двигатель. Но к тому времени, когда она выскочила на крыльцо, я уже встречал ее снаружи, свободный и, не считая мелких ушибов, относительно невредимый.
– Долго объяснять, – отмахнулся я от ее взволнованных расспросов. – Просто поверь, что скоро сюда прибудут твои навязчивые друзья из картеля. Поэтому бери оружие, несколько магазинов, фляжку с водой и давай убираться отсюда, пока есть время.
– Куда убираться? – спросила Виктория. – На вокзал?
– Нет, – помотал я головой. – В пустыню. Половина вокзала уже засыпана оползнем, и единственные выходы из здания остались только на этой стороне. Сицилийцы в два счета выкурят нас оттуда и схватят.
– А в голой пустыне, значит, не схватят? – скептически заметила Викки.
– Схватят, – подтвердил я, все еще взбудораженный недавней схваткой. – Но только после того, как обследуют поселок и вокзал. А мы за это время постараемся добежать до того города, или что там маячит за песками?
Я указал в сторону далеких, теряющихся в мареве горячего воздуха возвышенностей. За пять дней они заметно приблизились и вроде бы стали походить на искусственные сооружения, а не на горы, как я поначалу решил.
– В любом случае, выбор у нас невелик, – подытожил я. – Либо на вокзал, либо в пустыню, либо с разбегу в пропасть. Но по мне уж лучше умереть на свободе, чем соваться в ловушку или падать с высоты на камни… Чего стоишь? Давай, дуй за вещами, и бежим отсюда, а я тебе потом по дороге объясню, что к чему…

Глава 15

Через несколько минут мы с Викторией уже лежали, накрывшись моим плащом, припорошенным для маскировки песком, под поваленной Эйфелевой башней. Нависающее над нами хитросплетение стальных конструкций позволяло двум зарывшимся в песок беглецам оставаться незамеченными как с воздуха, так и с земли.
Теоретически, разумеется. В действительности вся наша игра в прятки могла не стоить и выеденного яйца, если в качестве водящего в ней выступит сам креатор Платт. Однако памятуя о том, что псевдоэвакуаторы не усадили челнок непосредственно возле салуна, а поначалу барражировали над околицей, я имел основание предполагать, что они не могли вычислить наши точные координаты и руководствовались полученной заранее наводкой. Так что, возможно, и сейчас нам тоже повезет остаться незамеченными.
Не хотелось даже думать о том, что быстро спевшиеся хозяин квадрата и Южный Трезубец перекрыли нам выход в Менталиберт и наша игра безнадежно проиграна. У нас, правда, еще оставалась мизерная надежда устроить себе встречу непосредственно с креатором Платтом. Мадам Ихара утверждала, что на каждом ярусе Утиль-конвейера существуют так называемые Анклавы Поднебесной – некие левитирующие в воздухе «островки безопасности», созданные Платтом на случай, если во время инспекционных облетов Черной Дыры ему вдруг приспичит передохнуть и выпить чашечку кофе. Вот только где конкретно искать эти островки и как часто они встречаются, Каори не знала. Я же рассудил, что на краю конвейерной спирали, где мы в данный момент находились, непременно должен иметься хотя бы один Анклав – как-никак, пограничная территория, где инспектору так и так приходится совершать остановку. Но это согласно моей логике, а она могла разительно отличаться от логики креатора, особенно такого чудака, как Морган.
Утиль-конвейер совершил очередной минутный рывок, избавившись от невесть какой по счету партии М-эфирного хлама. Тысячи тонн железа над нами задрожали и заскрипели. Выброшенная на свалку копия легендарной башни будто пыталась изо всех сил подняться в полный рост, чтобы уйти в небытие гордо, а не в таком униженном положении, в каком она пребывала ныне. Нам же с Викки от скрипучих потуг стальной великанши было откровенно не по себе. Сдвинься она в любую сторону хотя бы на пару метров, и от нас мокрого места не осталось бы. Однако, на наше счастье, башня уже успела получить усадку и капитально вросла в песок, поэтому если теперь и колебалась от подвижек конвейера, то не с такой пугающей амплитудой.
«Блэкджампер» сицилийцев вернулся в поселок почти сразу, как только Утиль-конвейер остановился. Я заслышал гудение двигателей вражеского челнока и краем глаза выглянул из-под плаща. Вот он, момент истины. Или сейчас наше убежище будет обнаружено еще быстрее, чем следы убегающего по джунглям слона, или мы получим возможность оторваться от погони и попытаться отыскать Анклав Поднебесной…
Челнок сбавил скорость и вскоре завис в воздухе практически над нашими головами. Что ж, вот и отгадка. Провалив бескровную охоту, компаньон Демиурга заставил того вернуться за поджидающими их неподалеку в пустыне напарниками и теперь намеревался развернуть облаву по всем правилам. Неизвестно, как Викки – возможно, макаронники все еще не теряли надежды захватить ее живой, – а мне точно не светило вновь увидеть Менталиберт. И пусть лично против меня Южный Трезубец ничего не имел (не станет же он всерьез обижаться за недавний расстрел М-дублей своих головорезов?), содействие врагу картеля гарантировало, что Созерцатель будет отправлен в расход без малейших колебаний.
Пока я гадал, есть ли смысл продолжать прятаться в песке, как пугливым ящерицам, или уж лучше выйти к врагам с гордо поднятой головой (а Кастаньете, соответственно, застрелиться, чтобы избавить себя от грядущих мучений), враги решили приступить к действиям. Правда, действия эти оказались не совсем теми, каких я сейчас от них ожидал, и потому немного опешил.
Едва «Блэкджампер» завис над башней, как в мерный гул его двигателей вклинилось ритмичное, с подсвистом, щелканье – так, будто кто-то усердно стегал по земле сразу двумя огромными бичами. Одновременно с этим над поселком пронеслась одна за одной дюжина стремительных штуковин, похожих на летающие палки дымящейся колбасы. А еще через миг крыши старинных бревенчатых домов вспыхнули высокими ослепительными факелами. Наше с Викки любовное гнездышко тоже не стало исключением. Оно полыхнуло так, будто все эти дни его стены медленно вбирали в себя тепло наших разгоряченных тел и в итоге взорвались, не выдержав распирающего их жара.
Сицилийцы подвергли поселок обстрелу из ручных автоматических огнеметов – похожих на моего «Экзекутора» устройств, только гораздо большего калибра и стреляющих контейнерами с напалмом. Два стрелка, одетые в такие же, как у пилотов, комбинезоны, только без шлемов, высунулись из боковых люков и за считаные секунды накрыли напалмом сразу полтора десятка строений. Деревянные дома загорелись дружно, будто головки собранных в пучок спичек. К треску пламени и звону лопающихся от жара стекол тут же прибавился грохот обрушивающихся перекрытий. Не хватало только криков объятых ужасом поселян, но и без них буйство огненной стихии выглядело довольно жутко. Огонь пожирал двухэтажные здания с жадностью голодного зверя, набросившегося на свежее парное мясо. Даже имейся в поселке пожарная команда, оснащенная самыми современными средствами огнетушения, вряд ли сейчас от нее была бы какая-нибудь польза. А «Блэкджампер» поджигателей взялся неторопливо облетать горящее селение по кругу, дабы не проморгать в дыму улепетывающих из пекла меня и Кастаньету.
Я слегка воспрянул духом: макаронники взялись отлавливать нас, руководствуясь своими охотничьими инстинктами, а не конкретной информацией о местоположении жертв, поскольку явно ей не располагали. Впрочем, радоваться по этому поводу было все равно глупо. Где гарантии, что уже в следующую минуту эти данные не поступят на коммуникаторы противников?
Понятно, что наше выкуривание не принесло сицилийцам никаких результатов. Кроме, пожалуй, того, что навело банду на мысль прочесать Финляндский вокзал. Не обнаружив нас ни бегущими по пустыне, ни скрывающимися на прежнем месте, враги пришли к выводу, что мы можем попробовать затеряться от них в шумной толпе вокзальных статистов. Облетев над догорающим поселком последний круг, головорезы приземлились у крыльца вокзала, после чего покинули борт «Блэкджампера» в количестве шестерых человек и двинули внутрь здания. А челнок вновь взмыл в воздух, убив во мне едва зародившуюся дерзкую надежду угнать летательный аппарат, пока его хозяева будут заняты нашими поисками там, где нас нет.
– Проваливаем отсюда! – скомандовал я Викки, которая так же, как и я, наблюдала из-под плаща за всем, что происходило по ту сторону «Эйфелева шлагбаума». – Надо кровь из носу убраться подальше, пока не рассеялся дым. Иначе Демиург заметит нас с воздуха.
Бросив плащ, я и Кастаньета подхватили оружие и, выбравшись из стальной паутины башенного каркаса, припустили по пустыне по ходу движения Утиль-конвейера. Между нами и кружившим над вокзалом «Блэкджампером» Демиурга возвышалась стена черного дыма, которая при отсутствии ветра могла продержаться в воздухе довольно долго. Но не стоило забывать, что мы находились в мире, куда в любой момент какой-нибудь миротворец мог запросто выбросить этот самый ветер и сорвать наше отчаянное бегство. Поэтому, несмотря на жару, мы бежали так, будто враги уже гнались за нами, а не рыскали по переполненным залам оставшегося позади нас Финляндского вокзала.
Поскольку солнце как таковое в квадрате Платта отсутствовало, а заменявшее его матово-желтое пятно на здешнем сером небе не давало никакого тепла, значит, создатель раскинувшейся перед нами пустыни отправил ее в утиль вместе с ее раскаленной атмосферой. В поселке она почти не ощущалась, но стоило нам углубиться в пески всего на полкилометра, и бег начал превращаться для нас в натуральную пытку. Хорошо хоть песчаный слой был относительно плотный, и ноги почти не проваливались в него, а иначе мы точно бросили бы это самоистязание и сдались на милость судьбы. Но пока мы обливались потом, спотыкались и дышали, словно загнанные лошади, потому что стимул бороться за жизнь у нас все же имелся. Через пару километров пути по барханам окружающий мир претерпел заметные перемены и продолжал меняться с каждой пройденной нами стометровкой.
Как я уже упоминал, в Черной Дыре определять расстояние на глазок являлось бессмысленным занятием. Выброшенный на Утиль-конвейер чересчур крупный мусор предварительно подвергался М-пространственному сжатию для удобства хранения и пересылки. И если визуально «утоптанный» М-эфирный мир почти ничем не отличался от обычного, то при попытке взаимодействовать с его средой некоторые несоответствия сразу бросались в глаза.
Каков был истинный размер пересекаемой нами пустыни, неведомо, но через полчаса пути, когда сицилийцы должны были закончить обыск Финляндского вокзала, мы уже не могли разглядеть даже его шпиль. Как не видели и сгоревшего поселка вместе с поваленной башней. Лишь торчащая из-за горизонта усеченная вершина вулкана да рассеявшийся столб дыма указывали на то место, откуда мы уносили ноги, спасаясь от погони.
Зато прямо по курсу перед нами все выше и выше вздымался лес искусственных сооружений – тех самых, чьи верхушки мы могли наблюдать из окна салуна. Скопление отправленных на утилизацию останков цивилизации (такая вот любопытная получилась игра слов) по мере нашего приближения становилось все выше, грандиознее и одновременно сюрреалистичнее. Причем такую безумную картину эпического размаха вы уж точно не встретите нигде, кроме гигантских М-эфирных свалок. Если, конечно, в ментальном пространстве Земли существуют подобные Черной Дыре квадраты.
Чтобы представить, с какой скоростью мы приближались к этому апогею сюрреализма, вообразите, что вы замечаете с окраины Парижа Эйфелеву башню, затем бежите к ней со всех ног и спустя всего полчаса уже стоите у ее подножия. Нечто похожее происходило и с нами. И я не зря выбрал в качестве примера именно главную парижскую достопримечательность, потому что, убежав от одной из ее копий, мы в итоге наткнулись – о, ужас! – сразу на как минимум пару сотен Эйфелевых башен. И ладно все они стояли бы так, как им пристало возвышаться над французской столицей! Нет, избавившийся от них креатор будто потешался, собрав все созданные им башни в титаническую горсть, как шурупы или гвозди, и небрежно швырнув их на Утиль-конвейер. Да с такой силой, что одна из башен докатилась аж до ковбойского поселка.
Многие башни были покорежены, некоторые торчали из песка вверх основаниями, большинство сплелось между собой в этакую гигантскую колонию железных кораллов, и лишь немногие упали, встав на четыре опоры сообразно замыслу своего прародителя – Александра Гюстава Эйфеля. Интересно, что сказал бы сей гений инженерии, узри он вместе с нами этот башенный бурелом? Наверное, решил бы, что спит и видит во сне специфический инженерный кошмар.
За циклопическим нагромождением этих трехсотметровых «бирюлек» можно было рассмотреть конец пустыни и находящийся за ней город. Судя по очертаниям, небольшой высоте зданий и окружающей его полуразрушенной крепостной стене – город явно не современный. А в сравнении с Эйфелевыми башнями он и вовсе выглядел игрушечным. Башни загораживали почти весь обзор, но я был уверен, что мне не почудилось: по ту сторону стального вала царила зима и валил снег. Вдвойне удивительное явление, учитывая то, что мы взирали на него, шагая по песку раскаленной, как кухонная плита, пустыни, раскинувшейся почти у стен городка.
Чтобы попасть в него, нужно было или обежать груду башен по краю, или прорываться напрямик, сквозь переплетение решетчатых конструкций. Второй вариант мог сэкономить нам массу времени, пусть и представлял собой преодоление длинной полосы препятствий. Но близкое расстояние до спасительной прохлады позволяло отнести этот рывок к финальному испытанию на пути к заветной цели. Вдобавок оставленная нами на песке цепочка следов наверняка была отчетливо видна с воздуха. Поэтому нам следовало поскорее убираться с открытой местности, пусть даже путем погружения в ночной кошмар инженера Эйфеля…
Сицилийцы достигли завала тогда, когда мы уже скрылись с глаз и начали продвигаться к городу через проемы в решетчатых конструкциях. При этом мы старались не смотреть на громоздившиеся над нами тысячи тонн металла, скрипящего и стонущего от деформационных перегрузок. Несмотря на то что эта гора М-эфирных отбросов пролежала здесь явно не меньше недели, ее усадка – медленная, но не прекращающаяся ни на миг – все еще продолжалась. Постоянно то справа, то слева или же у нас над головами что-то лязгало, грохотало и со скрежетом оседало, повергая весь этот зыбкий монумент в дрожь от вершины до основания. Преодолевая очередную преграду, мы чувствовали под руками трепет металла, который лишь усиливал тот мандраж, что колотил нас. Создавалось ощущение, что я и Викки являемся неотъемлемой частью этого могучего, испытывающего неимоверное перенапряжение организма. И, увы, – одновременно его самым слабым звеном, способным рассыпаться при первой же мало-мальски серьезной нагрузке.
Придерживаясь наших следов, «Блэкджампер» подлетел к тому участку завала, откуда мы проникли в его стальное решетчатое нутро, и приземлился. Наверное, сицилийцы заметили в просветах между конструкциями мельтешение наших фигур, поскольку не задумываясь открыли по нам автоматный огонь. Однако тут же его прекратили. В загроможденном пространстве пули не только не достигали целей, но и рикошетили куда попало, того и гляди норовя зацепить самих стрелков.
Я и не рассчитывал, что макаронники пустятся за нами в пешую погоню. Перелететь через железный бурелом и встретить нас на выходе – вот что они должны были предпринять. Впрочем, бушующий по ту сторону завала снежный буран давал нам возможность избежать нежелательной встречи. Видимость с воздуха была почти нулевой, и, чтобы отрезать нас от города, главарю сицилийцев требовалось проявить недюжинную смекалку. Прежде я терпеть не мог всяческую непогоду – ни здесь, ни в реальном мире. Но сегодня был готов поклониться креатору сказочного городка за то, что его забракованное творение встречало нас ветром и снегопадом.
Позади нас дышала жаром раскаленная пустыня, впереди бушевала снежная буря, а сверху натужно скрежетали оседающие каркасы Эйфелевых башен и гудел двигателями вражеский «Блэкджампер»… Что ни говори, а все это выглядело куда интереснее, чем мой обычный рутинный день в Храме Созерцателя. Будь все происходящее с нами игрой, я бы, несомненно, оценил уникальность моего сегодняшнего приключения, пусть давно охладел к подобного рода забавам. Но поскольку разыгрываемое вокруг нас действо не являлось постановочным и никто не начислял нам очков и бонусов за хорошую игру, стало быть, оценивать наш забег приходилось всего по двухбалльной шкале. Такой, по какой в древности римские цезари оценивали выступления гладиаторов. Либо живи, либо умри, и никаких тебе судейских комиссий и переигровок.
Как чуял, что сицилийцы выкинут какую-нибудь пакость. Хитрый главарь этой шайки, с которым мы уже успели обменяться любезностями в церкви, сообразил, на чьей стороне играет непогода. И потому решил не тратить времени на организацию перехвата по всему фронту, а выманить нас на конкретный участок перед городской стеной. Решил и приступил к реализации своей идеи, едва «Блэкджампер» взмыл над завалом.
Мы с Викки преодолевали очередной барьер, когда сверху один за одним загрохотали раскатистые выстрелы – на сей раз не автоматные, а одиночные и принадлежащие более мощному оружию. Я обеспокоенно задрал голову и увидел разлетающиеся в обе стороны от челнока реактивные снаряды. Их дымовые следы сделали «Блэкджампер» похожим на распустившего щупальца большого летающего спрута. Пока я пытался разглядеть, что там происходит, у него успело отрасти еще по паре правых и левых щупалец, а еще через миг выяснилось, куда они тянутся.
Едва эхо от стрельбы стихло, как ему на смену пришел грохот разрывов, ударивших ритмичными сериями с каждого фланга. Чудилось, будто сам мифический бог грома Тор взял в каждую руку по молоту и начал колотить ими по нагромождению Эйфелевых башен. Причем не просто так, а с определенной целью, желая, очевидно, выковать из сваленных в кучу конструкций не то исполинских размеров меч, не то еще какое божественное оружие.
И железная гора поддалась! Удары надвигались на нас справа и слева, отчего балка, через которую мы перелезали, завибрировала и заходила ходуном. Да так энергично, что спускающаяся с нее Кастаньета не удержалась и сорвалась на песок. Благо падать было совсем невысоко, и девушка почти не ушиблась. Я, не мешкая, соскочил с препятствия сразу за ней, поскольку опасался последовать примеру неудачливой подруги.
Тряслась, разумеется, не только наша балка, но и весь сборный каркас монумента работы неизвестного креатора-шутника. Головорезы нарочно обстреляли ракетами края завала, дабы взрывы прогремели вдали от нас, а порожденная ими волна разрушений начала распространяться от флангов к центру. Если кто-то из вас еще помнит классику анимационного кинематографа под названием «Ледниковый период» (Викки, которая недавно сравнивала меня с мультяшным привидением Каспером, наверняка помнила, ручаюсь), а именно ее начальные кадры, где саблезубая белка оказывается зажатой промеж двух ледников, тот быстро представит характер ловушки, в какую загнали нас преследователи. Нечто похожее по масштабу надвигалось в настоящий момент и на нас. Ракеты разворотили шаткую структуру завала сразу в нескольких местах и породили в нем цепную реакцию, родственную падению поставленных в ряд костяшек домино. Подкошенные взрывами, неустойчивые башни заваливались на соседок всей своей массой. Они в свою очередь выводили из равновесия другие башни, а бывало и целые фрагменты этой едва сформировавшийся системы, переводя ее в режим лавинообразного реформирования. Отголоски сего шумного процесса слышались уже над нашими головами, а долетающие сверху лязг, скрежет и дребезжание давали понять, что инспирированная макаронниками волна докатится и до центра завала.
– Не останавливайся! – прокричал я Викки, грубо толкая ее в спину. В общем-то зря – подруга и без понуканий догадалась, чем чревато для нас промедление. Отовсюду уже дождем сыпались заклепки и прочие мелкие детали, что отрывались от деформирующихся железных каркасов. Неподалеку от нас ухнула с верхотуры и наполовину зарылась в песок кабина лифта – одного из тех, какими была оборудована каждая трехсотметровая громадина. Усиленный «лифтопадом», железный дождь набирал мощь. Одно-единственное попадание в кого-нибудь из нас даже капли такого дождя могло сэкономить сицилийцам немало пуль и времени. Но мы пока умудрялись лавировать между дождевыми струями, как тот забывший дома зонтик шустрый еврей из бородатого анекдота.
Гвалт стоял такой, что песок под ногами подпрыгивал, словно брошенный на вибросито. На фоне того безобразия, что творилось окрест, наш резкий переход из тропической жары в зимнюю стужу прошел почти незаметно. Разве только контрастная смена времен года вызвала обманчивое ощущение не холода, а наоборот, усилившегося жара, отчего мороз показался мне в буквальном смысле обжигающим. Но это с непривычки. Не пробежал я и пяти шагов, как мимолетная иллюзия исчезла и все встало на свои места. Промозглый ветер, бьющие в лицо хлопья снега и вырывающийся изо рта пар ознаменовали переход нами границы между двумя не похожими друг на друга мирами. Единственная их общая деталь: и там, и там на нас с неба падали части Эйфелевых башен. Они, в отличие от не грозившей нам в М-эфире пневмонии, были вполне реальны и могли в мгновение ока прикончить меня или Викки.
Головорезы картеля не пожелали играть с нами в кошки-мышки, вынудив вместо этого со всех ног драпать к выходу. Всего за какие-то полминуты они на порядок упростили себе работу. Элементарная задачка, посильная даже самому тупому из преследующих нас макаронников: запомнить, где мы были замечены в последний раз, а потом изловить нас на противоположном краю рушащегося завала. Если панически бегущие из-под обломков жертвы и отклонятся от этой прямой, то не намного. Никакой мистики – сплошная геометрия вкупе с психологией. Обуянные страхом, и человек, и животное всегда ищут кратчайший путь к спасению…
Я и Наварро неслись во все лопатки к уже близкому выходу – практически преодолевали финишную прямую, благо никаких барьеров на нашем пути больше не было. Вот только встречали нас на финише не радостные болельщики, а вооруженные до зубов враги. Будто заплывший в стаю килек кит, вражеский «Блэкджампер» медленно снижался нам наперерез сквозь мельтешение снежных хлопьев. Сицилийцы почти угадали, откуда именно мы появимся. И как только они разглядят в буране две бегущие фигуры, нам несдобровать…
Вокруг опоясывающей город крепостной стены был также прорыт ров с замершей на дне водой. Его внушительная глубина, вероятно, должна была компенсировать скромную высоту местных оборонительных сооружений. Пересечь их при обычных обстоятельствах мы могли лишь по переброшенному через ров подъемному мосту и расположенным за ним воротам. Но, как я уже упоминал, в крепостной стене тут и там зияли многочисленные бреши, пробитые, по всем приметам, не сегодня и не вчера. Я прикинул, что, будь мы в реальном мире, с момента проходившей здесь осады миновало бы не меньше года. По крайней мере никаких следов недавнего штурма – мертвых тел, осадных орудий и горящих построек – мы не наблюдали, а снег был не настолько глубоким, чтобы скрыть трупы. Да и сам город выглядел явно нежилым. Огни в окнах не горели, а многие крыши были либо проломлены, либо и вовсе сожжены, оставив после пожара лишь закопченные каменные стены. Замеченные при ближайшем рассмотрении детали сразу принизили в моих глазах «сказочное» реноме этого места. Но не намного – случаются же и в сказках подобные трагедии.
Пока я не увидел ров, во мне еще теплилась надежда проскочить в город под вражеским огнем через ближайшую брешь в стене. Но возникшая на пути пересохшая почти до дна траншея сильно спутала наши планы. «Блэкджампер» преследователей снижался точно надо рвом, и у нас не оставалось иного выбора, как только бежать со всех ног к воротам.
Я придержал Кастаньету за плечо, чтобы растолковать ей задачу, прежде чем враги откроют по нам огонь, но не успел сказать и слова, как челнок вдруг резко взмыл в воздух и, заложив лихой вираж, ушел в сторону ярусного обрыва. Финт макаронников напоминал отнюдь не атакующий маневр, а скорее поспешное бегство. Поэтому, проводив их взглядом, я сразу начал озираться, дабы выяснить, что же так напугало противника.
В продолжающейся позади нас какофонии трудно было выделить какой-то отдельный источник шума, и потому я обнаружил угрозу только тогда, когда заметил ее собственными глазами. После чего испытал своеобразное чувство, в котором животный ужас и захватывающее дух восхищение были смешаны, пожалуй, в равных пропорциях. Надо полагать, именно второй компонент этого гремучего коктейля нас и выручил. Кипи сейчас во мне голимый страх, я бы попросту ударился в панику и наверняка допустил фатальную ошибку. Но неподдельное восхищение увиденным послужило тем ингибитором, что не позволил ужасу шибануть мне по мозгам и лишить рассудка. Рассудок же в свою очередь выступил катализатором для здравомыслия, которое живо напомнило мне, что у нас нет времени ни ужасаться, ни восхищаться, а есть лишь несколько секунд, чтобы последовать примеру врагов и найти себе укрытие.
«Он прожил в Менталиберте четверть века и был зашиблен насмерть Эйфелевой башней в самом расцвете своих М-эфирных сил», – так, вероятно, было бы написано в моем некрологе, возобладай надо мной сейчас не здравый смысл, а паника. При всей экстраординарности такой смерти, ее достоинство выглядело слишком уж сомнительным. Особенно с позиции жертвы, узревшей над головой падающую стальную громадину. Покоившаяся до сей поры на вершине завала одна из башен не выдержала встряски и сорвалась вниз, норовя прихлопнуть нас, как бейсбольная бита – клопов. Даже стрельба из пушки по воробьям и та в сравнении с нашей участью выглядела гораздо более адекватным примером неоправданной растраты сил на чье-либо умерщвление.
– В яму!!! – гаркнул я на ухо Виктории, которая недоуменно глядела вслед улетающему «Блэкджамперу» и не замечала нависшей над нами опасности. Может, оно и к лучшему – трудно сказать, как девушка восприняла бы себя в качестве без пяти секунд мясокостного фарша.
За время нашей совместной беготни от макаронников Наварро научилась реагировать на мои приказы не хуже заматерелого солдата, который сначала подчиняется команде сержанта и только потом начинает думать, зачем она отдана. Вот и теперь Созерцатель распорядился прыгать в яму, из чего следовало, что на все вопросы он ответит позже. Если, конечно, к тому времени они сами собой не прояснятся.
Заслышав приказ, подруга, не оглядываясь, в несколько резвых скачков достигла рва и без колебаний сиганула в него. Я едва поспевал за прыткой Кастаньетой, загривком чуя, как ко мне стремительно приближаются несколько тысяч тонн металла. Интересно, почувствую я что-нибудь или падающая башня укокошит Арсения Белкина до того, как он успеет это понять?..
Соскочив с края траншеи, Викки, видимо, решила, что этого достаточно, и хотела остановиться на склоне. Но нырнувший следом за девушкой я тут же сбил ее с ног и повалил на снег, после чего мы оба закувыркались по крутому склону, пока не шлепнулись на лед…
…Который тут же раскололся под нами на льдины, подпрыгнувшие на дне траншеи, словно встряхнутые на сковородке гренки. Хорошо, что воды во рве оставалось всего ничего и она успела полностью промерзнуть, а иначе нам было не избежать ледяной купели. Конечно, после долгого забега по раскаленной пустыне это доставило бы нам удовольствие, но только при условии, что потом мы вернулись бы обратно и снова плюхнулись на горячий песочек. Однако для путешествия по холодному зимнему городу такое купание являлось отвратительным началом.
Раскололи лед и обвалили склоны оврага, естественно, не мы, а грохнувшаяся поперек рва Эйфелева башня. Вот это было землетрясение, доложу я вам! Наверняка сейсмолог Рихтер оценил бы его по достоинству, а не исключено, что, пережив такой толчок, тут же подрисовал к своей знаменитой шкале пару дополнительных делений. Поскольку я и Викки оказались вблизи от эпицентра, разразившийся наверху катаклизм едва не похоронил нас под снегом и комьями мерзлого грунта. Хорошо, что до этого мы как следует прогрелись, а то определенно закоченели бы еще до того, как выкопались из-под земли.
Также хорошо, что я не выпустил из рук «Экзекутор» – это позволило мне не оставить его в траншее. Викки, правда, потеряла один из пистолетов-пулеметов, но второй, висевший у нее на плече, она сберегла. Я помог ей высвободиться из холодного рыхлого плена и, указав на противоположный склон рва, двинул к заброшенному городу. Наварро наскоро отряхнулась от налипших грязи и снега и последовала за мной, благо выбираться из траншеи было гораздо проще. Сошедшие со склонов оползни сделали их пологими и мягкими, что позволяло ботинкам не соскальзывать с обледенелого грунта, продавливая в нем удобные для подъема углубления.
Арочное основание рухнувшей башни осталось у завала, а покореженная стреловидная вершина улеглась поперек рва, подобно мосту, и заодно разворотила целый фрагмент в и без того щербатой от проломов стене. В воздухе помимо носимого ветром снега клубились непроглядные тучи пыли. Под их прикрытием мы выбрались из траншеи и вступили в город, полагая, что наш прорыв остался незамеченным для круживших где-то над нами в челноке сицилийцев.
Позади все еще раздавался лязг и скрежет оседающей груды башен, но ее реформирование вроде бы подходило к концу. Мне пришла в голову пораженческая мысль о том, что будет досадно, ежели искомый нами Анклав Поднебесной окажется похороненным под завалом и теперь нам с подругой придется бежать в никуда. Однако иной дороги, кроме той, что вела вниз по спирали Утиль-конвейера, у нас все равно не было. Так что пока мы держались на ногах, бег оставался единственным лекарством, способным продлить наши жизни. Или же просто отсрочить грядущие страдания. Поживем – увидим…

Глава 16

Привыкнув за минувшие дни к теплу и праздному времяпрепровождению, теперь мы были вынуждены распрощаться с этими патрицианскими привычками и войти в ритм жизни спартанских юношей, коих ради укрепления боевого духа держали в черном теле и подвергали каждодневным испытаниям. Однако что несло пользу молодому спартанцу, для Созерцателя и Кастаньеты виделось просто вселенской несправедливостью. Тем паче что нам – фактическим мертвецам – заботиться о своей духовной закалке было вроде как поздновато.
Заснеженный городок, куда нас угораздило попасть, походил одновременно на все европейские средневековые городки, какие только можно встретить и в старых кинофильмах, и в новомодных исторических М-эфирных постановках. Покрытые глиняной черепицей домики с островерхими крышами, флюгерами и толстыми деревянными ставнями. Вывески таверн, торговых лавок, мастерских и прочих непременных городских заведений. Мощенные булыжником мостовые, дощатые тротуары и заметенные снегом сточные канавы с перекинутыми через них мостками. Подворотни, загроможденные корзинами, ящиками, бочками и телегами с сеном. Одинокая, похожая на маяк башня в паре кварталов от нас – очевидно, пожарная каланча. В центре над крышами домов возвышается помпезное здание не то ратуши, не то собора без крестов. Неподалеку от него расположены большие особняки, по-видимому, некогда принадлежавшие местной знати. На противоположной окраине – серый неприступный замок с узкими зарешеченными окнами-бойницами, напоминающий маленькую Бастилию, – очевидно, городская тюрьма…
И на всем этом, кроме снега, лежит печать разрухи и заброшенности. Двери в большинстве домов распахнуты настежь либо вовсе сорваны с петель. Там и сям виднеются вовремя потушенные очаги локальных пожаров (если бы их не тушили, городок наверняка выгорел бы дотла). На тротуарах скопились внушительные сугробы. В проеме огромного ратушного окна – остатки недобитой мозаики, а шпиль часовой башни перекошен, будто в него угодил снаряд катапульты; впрочем, не исключено, что так оно и было. Два из трех центральных особняков лишены крыш и тоже отмечены следами бушевавшего в них огня. Лишь мрачная, как лик злобного божества, тюрьма, казалось, не претерпела никаких изменений. Что вполне объяснимо – до изобретения пороха подобные ей толстостенные каменные бастионы были способны пережить не одну войну.
Тот, кто предал город мечу и частично огню (слабо верилось, что все эти разрушения причинил Утиль-конвейер и его периодические сдвиги), захватил его явно в короткий срок и с небольшими потерями. А затем креатор этого объекта решил почему-то избавиться от него и отправил еще вполне пригодный для обитания город в Черную Дыру. Воистину, жесток тот мир, который создается множеством богов! Взирая на удачные творения собратьев, многие из них начинают завидовать им и люто ненавидеть собственные миры, в итоге безжалостно вышвыривая их на свалку искромсанными на части…
Искать Анклав Поднебесной в заброшенном зимнем городе было неразумно. Имейся тут летучая полевая резиденция Платта, надо полагать, мы ее точно не проморгали бы. Поэтому мы решили побыстрее пересечь очередное препятствие и взглянуть, какой же сюрприз поджидает нас на другом конце неуютного поселения. Чтобы избежать встречи с сицилийцами, нам следовало красться вдоль крепостной стены узкими окраинными улочками, выбирая наименее заснеженные из них – как и в пустыне, здесь нас также могли выдать собственные следы. Незапертые либо отсутствующие входные двери позволяли без проблем попасть в большинство домов и быстро скрыться от зоркого вражеского ока. В общем, если не обращать внимание на холод и снежный буран, на этом участке Утиль-конвейера мы получили относительную свободу для маневрирования, что в нашем бедственном положении являлось пусть маленькой, но все-таки отдушиной.
Было решено огибать центр по удаленной от обрыва окраине. В противном случае враг мог спешиться и при поддержке с воздуха оттеснить нас к краю яруса так, как первобытные охотники загоняли в пропасть стада диких животных. Выбрав узенькую улочку, где прежде, судя по вывескам, обитал преимущественно ремесленный люд, мы зашагали по ней, никуда не сворачивая. Приходилось держаться подветренной стороны – только там снег лежал не сплошным ковром, а наносами, через которые можно было без усилий перепрыгнуть. Я старался особо не спешить и не подгонял Викторию. Следовало воспользоваться выпавшей на нашу долю передышкой и восстановить растраченные в пустыне силы – кто знает, когда еще представится такая возможность?
Шум приближающегося челнока был практически не различим сквозь завывание метели. Но поскольку из-за плохой видимости макаронники летели, едва не цепляя брюхом «Блэкджампера» крыши, мы сумели вовремя расслышать гудение двигателей и метнулись в зияющий дверной проем ближайшей ремесленной лавки.
Преследователям не составило труда вычислить наш курс и начать поисковый облет в этом же направлении. Они не знали только, по какой именно из улочек мы направились, и потому барражировали над крышами по синусоидальной траектории, перекрывающей сразу все близлежащие к крепостной стене улицы. Враг учитывал нашу невысокую скорость передвижения и не торопился вырываться далеко вперед. Теперь он грозил постоянно маячить над нами, вынуждая двигаться перебежками от дома к дому и затаиваться при своем приближении.
Аккумулированное в нас «пустынное» тепло понемногу выветрилось, и чем дальше, тем холод давал о себе знать все сильнее и сильнее. Пришлось во время очередной остановки позаимствовать у отсутствующих хозяев дома парочку домотканых покрывал – грубых, но вполне теплых – и соорудить из них пончо. Виктория вдобавок подобрала валявшуюся на полу теплую шлемовидную ушанку из овчины. Обновка оказалась ей слегка маловата, поскольку была пошита явно на подростка, но девушка не стала привередничать и нахлобучила шапку на голову. После чего сразу сделалась похожа на местную жительницу… в смысле, стала такой, какими я в целом и представлял здешних горожан. Я же решил проблему отмерзающих ушей гораздо проще: откромсал от занавески кусок ткани и сварганил из него обычную бандану. На кого я при этом стал похож, неизвестно, да и неважно – кто бы мог обсмеять мой внешний вид на безлюдных улицах?
Безлюдные улицы… Раньше я не задумывался, насколько двояким может быть это определение. Применительно к обычным городам его следует понимать буквально: пустые улицы. Однако в отношении сказочных городов данная характеристика выглядит уже не такой однозначной. В них безлюдье представляет собой всего-навсего отсутствие людей, а они, как известно, в любой сказке обязаны мириться с обитающим о бок с ними множеством других разумных и не очень существ. Или не мириться – смотря как сказка сказывается. Но, так или иначе, в этом варианте уход со сцены человека отнюдь не значит, что спектакль окончен. Напротив, иногда такой поворот сюжета влечет за собой лишь усугубление драматизма происходящего, а безлюдные улицы начинают прямо-таки бурлить от накала страстей. Опять же в прямом смысле нечеловеческих…

Очередной виток наших «утиль-конвейерных» злоключений начался со случайной встречи. Можно даже сказать, банальной, потому что здесь – на Свалке Миров – было в порядке вещей столкнуться и не с такими удивительными статистами. Другой вопрос, к каким последствиям могут привести эти «близкие контакты третьего вида», если учесть, с какой обычно целью создаются для гейм-квадратов подобные ходячие декорации.
Заслышав в который уже раз гул низколетящего «Блэкджампера», мы с подругой привычно шмыгнули в дверь ближайшего строения – вывеска над входом гласила, что это был трактир, – и, притаившись, стали украдкой наблюдать за небом через выбитые окна. Сицилийцы еще не теряли надежды обнаружить нас с воздуха и наверняка испытывали жуткие неудобства, ведя наблюдение из люков челнока на таком пронизывающем ветру. Из-за чего враги, очевидно, и воздерживались пока от излюбленной ими тактики выкуривания жертв. Сильный порывистый ветер моментально раздует в городе такой пожар, что мы либо сгорим в нем, не успев выбежать за крепостную стену, либо, при удачном исходе, используем дым как прикрытие и опять слиняем от погони. Поэтому макаронники не спешили, тщательно высматривая на снегу наши следы или мельтешащие в буране тени.
Поскольку недавнее обрушение «Эйфелева» завала не вызвало в городе никакого ажиотажа, я и Викки укрепились в мысли, что это некогда оживленное поселение теперь полностью заброшено. Причем укрепились настолько, что даже перестали озираться по сторонам, переключив все внимание на угрозу с воздуха. И потому, когда в темном трактире у нас за спинами вдруг послышались возня и глухое ворчание, мы поначалу не сообразили, что эти звуки издает живое существо, а не, к примеру, завывающий в камине ветер.
Звуки, однако, не утихали, а наоборот, становились все громче. Раздался шум сброшенной на пол глиняной посуды и грохот отодвигаемого стола. Стукнула об пол перевернутая лавка. Ворчание перешло в клокочущий утробный рык, к которому добавилось хриплое сопение и грузные шаги. Вмиг забыв о «Блэкджампере», я и Кастаньета как по команде обернулись, а потом также вместе невольно отпрянули к стене.
– Joder  ! – вырвалось при этом у баскской красавицы. – Cabron de mierda  !
– Ни хрена себе! – присвистнул я, выразившись в более мягком ключе. – А ты еще откуда взялся?
Говоря начистоту, вопрос был риторический, к тому же сомневаюсь, что нарисовавшийся пред наши очи грозный обитатель трактира понял, о чем я его спросил. Царивший в зале сумрак не позволял отчетливо рассмотреть разбуженное нами существо. Впрочем, таким долгожителям М-эфирных вселенных, как я, оно было достаточно хорошо знакомо, ибо являлось одним из канонических типажей почти всех фэнтезийных квадратов. Громадный, метра под три ростом, закованный в броню клыкастый орк – зеленокожая (а возможно, и нет – в полумраке не было видно) образина с мозгами, как у табуретки, и злобой полудюжины берсерков. В свою «геройскую» бытность я рубал таких тварей мечом по паре перед завтраком, чтобы нагулять аппетит. Вот только делал я это в образе могучего варвара при поддержке моей жены-эльфийки – специалиста по всяческой магии. Ныне же исход моей встречи с орком нельзя было предсказать даже при наличии у меня в руках автоматического штуцера. Уложат ли гиганта пули четвертого калибра до того, как он снесет мне голову своей палицей? Будь в моих руках прежняя варварская силушка и заговоренный магией верный меч-кладенец, тогда мы еще посмотрели бы, кто кого. Но, к нашему великому сожалению, все мои победоносные героические атрибуты остались в далеком прошлом.
Вместе со своими выкованными из грубого металла латами, полутораметровой шипованной палицей и проклепанным щитом размером с лежащую на полу выбитую входную дверь зеленокожий великан весил, наверное, не меньше полутонны. Что он мог забыть в этом разграбленном трактире? Не иначе, дремал, сидя за столом в дальнем углу. Хотя правильнее будет спросить, что орк забыл в этом городе? Уж не является ли он одним из его завоевателей, выброшенных в Черную Дыру вместе с остальным хламом? Надо заметить, что этой ходячей боевой машине очень даже соответствовала роль здешнего разорителя.
– Ррах-хамар урул-бурр? – проговорило чудовище с отчетливой вопросительной интонацией. – Гарраг-путар? Добо-гырр?
Вцепившаяся в автомат Наварро судорожно сглотнула и посмотрела на меня. Ей явно не терпелось открыть огонь, но выступать зачинщиком конфликта девушка почему-то не хотела, хотя его вероятность росла с каждой секундой. Неужто Кастаньета надеялась, что Созерцатель сумеет найти общий язык со статистом, чье призвание сводилось к одному – убивать тех, кто встанет у него на пути? Зря надеялась. Единственное, что я понял из рычания монстра, это то, что он не зовет нас к себе за стол выпить за встречу по кружечке «темного орочьего». По крайней мере, я бы для такого дружеского приглашения точно не стал брать с собой щит и палицу.
– Ррыл-атар? Тубу-тубу? Гор-фандарр? – вновь полюбопытствовал орк, медленно надвигаясь на нас из сумрака. И без того не отличающемуся благородной осанкой гиганту приходилось сильно сутулиться, чтобы не цеплять непокрытой макушкой потолок трактира.
– Сматываемся, – негромко, но отчетливо проговорил я и кивком указал подруге на дверь. Не отходя от стены, Викки бочком придвинулась к дверному проему, после чего попятилась на улицу, продолжая держать чудовище на прицеле. Заметив краем глаза, как девушка переступила порог, я собрался таким же аккуратным манером выйти из трактира, но именно в этот миг не дождавшийся от нас ответа монстр решил, так сказать, перейти от слов к делу.
Неизвестно, что вывело гиганта из себя: наша необщительность или сам факт присутствия чужаков в трактире. Взревев, орк совершил боковой замах палицей и, снеся при этом одну из бревенчатых потолочных подпорок, метнулся к нам с завидной для такого великана прытью. Отринув всякую осторожность, я отскочил к двери, стреляя на ходу в противника из обоих стволов и сожалея, что не сделал этого чуть раньше, пока тот терзался сомнениями. Целил я ему, разумеется, в голову – единственное уязвимое место закованного в броню клыкастого громилы.
Однако, несмотря на то что обе пули шли точно в цель, один черт, я допустил промашку. Матерый вояка знал, что при замахе он становится уязвимым, и потому, изготавливаясь к атаке, резко прикрылся щитом. Пули ударили в край щита и откромсали ему угол, но лишь одна из них причинила орку вред, да и то не фатальный: разорвала щеку и выбила торчащий изо рта правый нижний клык (или, исходя из его размеров, скорее бивень). Второй кусок свинца задел накованную щитовую пластину и рикошетом ушел в потолок.
Непродуктивность своего выстрела я оценил немного позже, потому что, выскакивая задним ходом в дверь, запнулся за порог и растянулся на тротуаре. Столь мелкая, по орочьим понятиям, травма, естественно, не остановила монстра. Его палица со всей одури врезалась туда, где я стоял секунду назад, и напрочь вынесла неширокий простенок между окном и дверью. Бросившаяся мне на подмогу Виктория едва успела пригнуться от разлетевшихся во все стороны обломков бревен, а вот я схлопотал-таки по грудине дверной коробкой, выпавшей на меня из раскуроченного проема.
Викки поступила правильно, что не стала помогать мне подняться, а немедленно вскинула оружие и выпустила в орка длинную очередь. Насколько тот не был разъярен, он сообразил, что ему угрожает, и был вынужден вновь спрятаться за щит. И пусть пули пистолета-пулемета его не пробили, зато, прикрываясь щитом, великан не сумел протиснуться в дверь; она же хоть и стала отныне в два раза шире, но все равно не настолько, чтобы орк мог ею комфортно пользоваться.
Пока подруга меня прикрывала, я спихнул с себя обломки дверного косяка, подобрал штуцер и, кряхтя от боли, поднялся на ноги. Эта отсрочка стоила нам целого магазина патронов, но когда остервенело ревущий орк вырвался-таки наружу, мы уже вовсю сверкали пятками вдоль по улице. На окраине было полно загроможденных всяким хламом узких переулков, и мы намеревались свернуть в такой, как только он попадется нам на глаза. Тяжеловесный монстр являлся отличным рубакой, но гоняться за нами по тесным лабиринтам здешних улочек ему будет крайне несподручно. Хорошо бы он поскорее осознал это и отказался от желания отомстить нам за нашу дерзость. В противном же случае, если следовать справедливому принципу «зуб за зуб», нам с Викки придется отдать орку все наши зубы вкупе с челюстями. Ибо только так мы сможем уравновесить чаши весов, на второй из которых лежал отстреленный нами орочий бивень.
Невероятно, но, похоже, чудовище и впрямь решило отказаться от погони! Пробежав за нами с полсотни шагов, оно внезапно остановилось посреди улицы, после чего раздраженно швырнуло щит на мостовую и, воздев руки к небу, раскатисто проревело:
– Гроррим-хрром-драг-гаррга!!! Орра-урду-баргаррат!!!
А потом, словно заведенное, взялось орать эту галиматью снова и снова. Вопли орка перекрывали вой метели и были слышны, даже когда мы отбежали от великана на целый квартал.
«Кричи, кричи, – злорадно подумал я, едва мы с Кастаньетой юркнули в первый обнаруженный проулок, узкий до такой степени, что в нем не разошлись бы не только два орка, но и широкоплечих человека. – Покричишь и угомонишься… Однако в следующий раз надо быть поосторожнее. Мало ли, сколько тут еще может прятаться этих тварей».
И будто отвечая на мое опасение, откуда-то неподалеку на зов нашего крикуна откликнулся его столь же громогласный собрат. Услыхав его рев, бегущая впереди Кастаньета встала как вкопанная, а следом за ней и я. Судя по ответному крику, второй орк околачивался прямо на той улице, куда мы направлялись. Причем в настоящий момент эта вражина находилась от нас намного ближе, чем первая. А значит, велика вероятность, что, выскочив из проулка, мы столкнемся лоб в лоб с очередным свирепым громилой. Который, ко всему прочему, будет предупрежден о нашем появлении.
Ну и паскудство! Как будто нам не хватает летающих макаронников, чтобы еще орочью банду себе на хвост сажать! Нет, похоже, не добраться нам с Викки до Анклава Поднебесной. А если и доберемся, то с такой компанией сопровождающих нас недоброжелателей, что они не дадут мне и словечка замолвить перед Платтом в свое оправдание.
Однако вскоре выяснилось, что этот мой прогноз был еще не самым пессимистичным. Суровая реальность перечеркнула его одним небрежным жестом и замазала такими мрачными красками, какие пригодны разве что для раскрашивания траурных лент и прочей погребальной атрибутики…
Город оживал буквально с каждой секундой. Не успели мы решить, идти нам вперед или вернуться на прежний путь, как к двум перекликающимся оркам присоединился еще один. Потом – еще, и вот уже ревущее трио преобразуется в крепкий хор, а тот в скором времени превращается в сокрушительную лавину яростных воплей. Орочье многоголосье разнеслось по всему городу, подобно замедленной взрывной волне, и когда мощь этого адского концерта достигла своего пика, кажется, что воздух вокруг нас вибрирует с такой силой, что его дрожь проникает в меня до мозга костей. Зависни сейчас прямо над нами вражеский «Блэкджампер», я бы, наверное, его даже не заметил.
Не иначе, вся эта орда статистов отсиживалась по темным уголкам, как тот орк, с которым мы только что схлестнулись. Никто сегодня не писал для них игровые сценарии, и вступившие в город захватчики попросту не знали, что им теперь делать. Их игра оборвалась, не дойдя до конца, а может, вообще не начиналась. Что стоило креатору создать для служебного пользования черновую модель будущего квадрата, опробовать на ней пару-тройку задумок, после чего избавиться от ненужного черновика, отправив его в мусорную корзину. А армия оккупировавших незавершенный город орков так и продолжала жить своей незавершенной жизнью, подчиняясь одной-единственной линии поведения, прописанной в примитивных орочьих мозгах.
И когда в город вдруг вернулись изгнанные из него люди, их бывшие гонители забили общую тревогу, дабы снова отыграть свои незамысловатые роли, пусть даже сегодня это было совершенно никому не нужно. Наше вторжение запустило маховик масштабного действа, а мы взвели пружину игрового автомата и на свою беду оказались прямо между его раскручивающимися шестеренками. Одно неловкое движение, и нас тут же затянет в их клацающие зубья и перемелет на мелкие кусочки еще до того, как в автомате кончится завод. Мадам Ихара предупреждала нас о том, что разгуливать по Утиль-конвейеру небезопасно, однако мне как-то не пришло на ум, что один наш неверный шаг может запросто разжечь здесь целую мировую войну.
– Надо затаиться на часок-другой в каком-нибудь темном уголке, – сказал я Викки, придержав ее за плечо. Переборов страх, девушка собралась высунуться из-за угла, чтобы оценить угрозу, хотя и так было ясно, что наше дело дрянь. – Авось перебесятся да опять расползутся по своим норам. Уверен, скоро так оно и будет.
И указал подруге на примыкающую к стене наклонную лестницу, что вела в наш переулок с мансарды двухэтажного дома. Это был ближайший путь в относительно укромное место, не требующий от нас лишний раз рисоваться на улицах, путешествие по которым теперь стало на порядок опаснее. Викки, естественно, не возражала, и мы поспешили убраться из узкого переулка, пока взбудораженные орки не закупорили нас в нем с обеих сторон.

Верхний край лестницы выходил на маленькую крытую веранду, а уже с нее мы могли попасть в мансарду. Ломать дверной замок не пришлось – неизвестные благодетели давно сделали это за нас, выдрав его прямо с куском двери. Наткнуться внутри на противника было возможно лишь в том случае, если он страдал глухотой и не откликнулся на зов собратьев, что маловероятно. По-моему, на данный момент все орки в городе афишировали себя, и, прячься кто-нибудь из них в этом доме, он тоже вряд ли сохранил бы молчание.
Находиться на веранде было все равно что торчать на высокой трибуне, поэтому последние ступени лестницы и расстояние до мансарды мы преодолели на корточках. Затем аккуратно, чуть ли не по миллиметру отворили и затворили за собой входную дверь, и только когда убедились, что чердак пуст, осмелились выпрямиться в полный рост и подойти к окнам. Я – к тем, что были расположены на одном скате крыши, а Наварро – на противоположном.
Видимость из-за снега оставалась хуже некуда, но вдалеке – примерно в том районе, где мы перебрались через стену, – была явственно различима какая-то суета, сопровождаемая нескончаемым ревом и звуками, похожими на бряцание оружия. Трудно было сказать, в какую сторону направлялась эта орда, но то, что она рано или поздно притопает сюда, я не сомневался.
– Caramba  ! – негромко, но с чувством выругалась Кастаньета.
– В чем дело? – спросил я, отрываясь от окна.
– Следы! – пояснила девушка. – Мы с тобой так снег утоптали, что нас здесь и слепой отыщет.
Я оставил наблюдательный пост и подошел к Викки. Из ее окон была видна улица, по которой мы удирали от орка, и половина нашего переулка. Насчет утоптанного снега Наварро, конечно, преувеличивала. Но как мы с ней ни старались бежать по незаметенным участкам мостовой, после стычки с орком мы утратили в этом плане аккуратность. Все наши огрехи в преодолении снежных наносов были хорошо заметны сверху, а в тесном переулке нами и вовсе была проторена отчетливая тропка. Высмотреть, куда она ведет, не составляло большого труда.
– Орки – дерьмовые следопыты, – попытался успокоить я подругу. – Да и буран метет такой, что, пока они сюда дойдут, на снегу уже не останется никаких отметин.
– Орки, может, нас и не найдут, а вот у макаронников с чутьем полный порядок, – усомнилась Кастаньета, после чего полюбопытствовала: – Куда, кстати, они запропастились?
– Понятия не имею, – пожал я плечами, вглядываясь в заснеженное небо. Последние четверть часа мне было откровенно не до сицилийцев, хотя инстинктивно я не переставал ощущать их близкое присутствие. И впрямь, хотелось бы знать, где их черти носят. – Может, полетели выяснять, что там за столпотворение и не опоздали ли они, случаем, на наше линчевание…
Эх, не везет мне почему-то нынче с прогнозами. Наверняка головорезы картеля засекли с воздуха охватившее город оживление, вот только при этом они не забывали и, скажем так, поглядывать под ноги. Как ни старался наш добрый покровитель буран, уничтожая оставленные нами улики, а сицилийцы все равно оказались проворнее. Не прошло и минуты, как тусклый свет в окнах мансарды померк и практически в паре метров от нас возник черный борт снизившегося над улицей «Блэкджампера». Мы отпрянули от окон, испугавшись, что враг заметит наши таращащиеся с чердака физиономии. Но преследователей пока интересовала не крыша здания, а то, что находилось у его фундамента и что можно было обнаружить даже невооруженным глазом.
Две пары цепочек отпечатавшихся на сугробе наших ступней…
Чертыхнувшись, я бросился в противоположный конец мансарды, дабы выяснить, есть ли здесь резервные выходы; как минимум один – тот, что вел на верхний этаж здания, – обязан был наличествовать. По пути я глянул, что творится на другой улице. Десяток орков, вооруженных шипастыми палицами, чудовищными секирами и гигантскими арбалетами, неторопливо шагали в нашу сторону, то и дело озираясь – очевидно, ожидая, когда их нагонит ревущая армия собратьев. Один из десяти монстров был нашим старым знакомым: я легко опознал его по обкромсанному щиту и сломанному бивню. На фоне остальных приятелей орк-«трактирщик» смотрелся весьма заурядно – кое-кто из его спутников обладал куда более внушительными габаритами.
Выход на второй этаж обнаружился там, где и ожидалось, но отступать через дом означало угодить прямо в руки идущего по улице передового отряда орков. Меня больше заинтересовала дверь, что располагалась на противоположной стене от той двери, через которую мы проникли на чердак. Если за ней тоже находится лестница, ведущая в переулок, значит, мы можем рискнуть продолжить наш нескончаемый забег из ниоткуда в никуда.
Я двинулся к двери, собираясь проверить, насколько крепок замок – на вид с ним было все в порядке, – но тут меня окликнула Викки, продолжающая украдкой наблюдать за тем, что творилось на улице.
– Скорее сюда! – громко зашипел она и возбужденно замахала мне рукой. – Кажется, сейчас начнется драка!
– Как это неожиданно! И с чего бы вдруг? – проворчал я, но предпочел вернуться и взглянуть на то, что так взволновало Наварро.
Она была права: снаружи действительно назревал орко-сицилийский конфликт; настоящая война миров, если вдуматься. Двигаясь по нашим следам, «Блэкджампер» проследовал над переулком и вылетел на соседнюю улицу аккурат перед бредущими по мостовой клыкастыми громилами. Барражирующие по-над крышами макаронники, судя по всему, не видели прежде эту компанию монстров, разве только засекли кого-нибудь из них поодиночке, когда они выползали из своих нор. Поэтому, обнаружив орков, Демиург тут же поднял челнок повыше и развернул его на обратный курс. Головорезы Южного Трезубца явно вычислили, куда ведут следы на снегу, и не собирались связываться с вооруженными образинами в доспехах. Макаронников интересовали только мы, и мы в этот момент прятались где-то очень близко.
Однако орки отреагировали на вылетевшую из-за крыш черную хренотень довольно бурно – ни дать, ни взять, разъяренные гориллы, прогоняющие льва, что по неосторожности сунулся на территорию их стаи. Чудовища зарычали и начали потрясать оружием, а стрелки вскинули свои массивные арбалеты и выпустили по челноку болты размером с дротики.
Пробить борт челнока и бронированное стекло кабины, куда угодили болты, им было не под силу. Оба снаряда отскочили от «Блэкджампера», не причинив тому никакого вреда, и задели разве что гордость вспыльчивых сицилийцев. Впрочем, как оказалось, этого было вполне достаточно, чтобы они снизошли до ответного удара, пусть даже месть мафии зеленокожим оркам выглядела откровенно идиотским поступком.
Раздосадованные стрелки взялись перезаряжать арбалеты, но вновь проверить «шкуру» челнока на прочность им уже не довелось, поскольку рев орочьих глоток был перекрыт более яростным ревом скорострельного «минигана». Выпущенный им ураган свинца прошелся по улице и был настолько плотным, что, умей каждая пуля прорастать, подобно семечку, со временем здесь выросли бы непроходимые дебри. На сей раз орков не спасли ни щиты, ни доспехи. Высунувшийся в боковой люк пулеметчик покрошил обидчиков за считаные секунды, оставив на перемешанном с зеленой кровью снегу десять истерзанных тел.
За время, что длилась эта короткая стычка, основные орочьи силы вошли наконец в поле нашего зрения. Никакого боевого порядка – обычная орда, чье единственное и неоспоримое преимущество кроется в несметном количестве живой силы и напористости. Конца у приближающегося воинства не наблюдалось, и я подумал, что моя идея отсидеться по-тихому на чердаке была изначально обречена на провал. В поисках нас прорва орков могла раскатать этот квартал по бревнышкам. Что явно вскоре и случится. Похоже, монстры двигались не наобум, а целенаправленно, следуя наводке, которую дал им обиженный нами, ныне покойный орк-«трактирщик».
Неизвестно, как долго меня обуревали бы сомнения, не перейди пулеметчик сицилийцев от правого бокового люка к левому и не наведи «миниган» на нашу мансарду. Вряд ли макаронник собирался изрешетить ее пулями вдоль и поперек, поскольку для Кастаньеты у картеля была припасена особая мучительная смерть. Но, завидев нацеленный на нас скорострельный пулемет, я не рискнул проверять, передумали враги захватить Викки живой или нет. Крикнув ей «Бежим!», я кинулся к трубе камина, что была сооружена не снаружи, впритык к капитальной стене, как это обычно принято в домах такого типа, а торчала посреди чердака толстой прямоугольной колонной и выходила почти у конька крыши. Прицельная очередь из «минигана» быстро обратила бы эту колонну в каменное крошево, но от десятка-другого шальных пуль она могла нас укрыть.
Обстрел продолжался недолго и, как ожидалось, был произведен ради того, чтобы припугнуть беглецов и выгнать их из убежища. Шквал свинца срезал только верхнюю треть мансарды, обрушив на нас обломки черепицы и досок и прорубив по всей длине крыши длинную брешь с рваными краями. Через нее сицилийцы могли заглянуть внутрь и удостовериться, что мы еще здесь и теперь нам отсюда никуда не деться. К какой бы двери мы сейчас ни бросились, это не укроется от глаз преследователей. А за каминной трубой от кружащего над нами челнока надолго не спрячешься: во-первых, все равно рано или поздно нас заметят, а во-вторых, если понадобится, пулеметчик ликвидирует и эту мешающую его обзору преграду.
«Блэкджампер» завис над проломленной крышей так низко, что при желании я мог бы запустить в него куском черепицы. Или пальнуть из «Экзекутора». Вот только вряд ли подобное хулиганство сойдет мне с рук. Противник настороже, а я хоть и успел насолить картелю, один хрен, был для него не настолько ценен, чтобы рассчитывать на почетную казнь. Едва высунусь, сразу же пустят в расход, как бешеную собаку, и все дела.
– Кастаньета, трахнутая сучка, ты меня слышишь? – послышался сверху усиленный бортовым громкоговорителем визгливый голос Демиурга. – Мы знаем, где ты прячешься, так что хватит изображать из себя недотрогу! Лучше сдавайся нам, а иначе скоро тебя пустит по кругу сотня больших зеленых парней! И твоего трахаля-статиста за компанию – для этих громил мы все на одно лицо! Так что решай: или мы, или они! Да побыстрее: у тебя осталось в запасе не больше трех минут!
– Ур-род! – процедила побагровевшая Викки, но вступать во взаимооскорбительную полемику с экс-председателем отказалась. – Уж лучше с орками переспать, чем с тобой и твоими итальяшками!
Я выглянул украдкой из-за трубы. Пулеметчик продолжал держать нас на прицеле, плюс к нему присоединились еще двое приятелей с автоматом и снайперской винтовкой. Автоматчик выпнул из люка какой-то рулон, который, распутавшись, превратился в веревочную лестницу. Ее нижний край доставал до пола мансарды, так что Виктория могла и впрямь бросить оружие и подняться на борт вражеского челнока. При условии, что не осмелится пустить себе пулю в висок.
Орочья орда между тем ревела, топала и громыхала сталью уже совсем неподалеку, наступая сразу как минимум по трем улицам – так можно было умозаключить по долетающей до нас снаружи какофонии. Если мы хотели убежать от орков, нам не следовало мешкать. Про меня говорить уже нечего, однако отпустят ли сицилийцы Кастаньету? Их снайпер – похоже, это был сам главарь макаронников – потеснил пулеметчика и устроился на его месте, готовясь при первой же возможности пресечь наше бегство. Насколько квалифицирован этот стрелок, неизвестно, но, учитывая небольшое расстояние до цели и то, что Викки в любом случае задержится возле запертого выхода, ей гарантированно прострелят ногу. Или обе – чтобы уж наверняка.
– Две минуты, Кастаньета! – услужливо предупредил Демиург. – Кончай придуриваться, все равно у тебя нет выхода! Знаешь, мы тут подумали и решили оставить тебя в живых! Скоро у нас на Бульваре открывается новый бордель, так что, если хорошо попросишь, мы забронируем тебе там местечко! Ты же в курсе, что «живой» товар всегда ценится дороже, чем трахнутые куклы-статистки! Поэтому можешь не только сохранить свой единственный М-дубль, но еще и неплохо заработать! Эй, не выпендривайся: я же знаю, что тебе всегда нравилась такая жизнь! Ты же у нас настоящий ас в парном фигурном кувыркании!.. О, мать его!!! Что за трах…
Голос Демиурга оборвался на полуслове паническим воплем, который явно не имел отношения к предложенной Викки сделке (до макаронников тоже в итоге дошло, что убийце их босса гораздо выгоднее застрелиться, чем отдавать себя в руки такого «правосудия»). Чем была вызвана паника пилота, выяснилось спустя несколько мгновений. Я не высовывался, боясь угодить под снайперскую пулю, но даже из своего стесненного положения сумел быстро войти в курс событий.
Сицилийцы внимательно следили за продвижением орочьей армии, чтобы убраться подальше от ее стрел, когда она достигнет нашего квартала. Арбалеты монстров не могли пробить броню челнока, но все равно, нечего было Демиургу лишний раз искушать судьбу, лавируя в воздухе под обстрелом сотен примитивных орудий. Но коварные орки оказались боеспособны на куда большем расстоянии, нежели ожидалось. Макаронники думали, что у них в запасе есть еще как минимум пара минут, а на поверку выяснилось, что преследователи не располагают ни одной.
Слушая треп Демиурга, я не придал значения резкому дребезжащему звуку, что вклинился в гвалт и топот надвигающейся на нас орды. Дребезжание не продлилось и двух секунд, но именно после него экс-председатель помянул всуе чью-то мать и прервал разглагольствования. А затем на мансарду обрушился очередной дождь, только теперь не из свинца, а из копий размером с китобойный гарпун. Град ударов по металлу и черепице указывал на то, что орки произвели по «Блэкджамперу» не пару-тройку одиночных выстрелов, а залп из нескольких десятков гигантских арбалетов – явно станковых, ибо таскать такие самострелы на себе и тем паче стрелять из них с рук было непосильной задачей даже для очень крупных орков.
Три копья, чьи древки были выструганы из цельных стволов молодых деревьев, а наконечники весили не меньше пуда, упали в непосредственной близости от нас. Одно, пробив стену, застряло в ней рядом с присмотренным мной выходом. Второе зацепило верхушку уже покромсанной «миниганом» трубы, осыпало нас новой порцией каменной крошки и плашмя грохнулось почти у наших ног, как обычное бревно. Третье же с грохотом вонзилось в пол справа от нас. Причем орк, который стрелял этим копьем, оказался, пожалуй, самым метким из всех собратьев – на древко его снаряда было нанизано тело сицилийского главаря. Прикончившее его копье угодило в открытый правый люк челнока, пересекло салон и вылетело из люка на противоположном борту, возле коего и маячил стерегущий нас снайпер. После чего тот, нанизанный на бревно толщиной в человеческую руку, рухнул через брешь в крыше на чердак вместе с винтовкой.
Угодившим в передрягу преследователям вмиг стало не до нас. «Блэкджампер» сорвался с места и рванул прочь, а из его люков на орков полетели свинец, огонь и реактивные снаряды. Прежде чем сицилийцы скрылись с наших глаз, я заметил, что полет челнока стал дерганым и неровным, поскольку его правая двигательная консоль была повреждена. Яркие энергетические смерчи теперь не вращались упорядоченно внутри турбин, а вырывались наружу и хлестали во все стороны шальными молниями, порой добивающими аж до фюзеляжа летательного аппарата. На первый взгляд, повреждение «Блэкджампера» было довольно серьезным, но знать об этом наверняка мог лишь пилот.
Надо полагать, оркам в эту минуту тоже стало не до нас, и нам наконец-то представился шанс задать под шумок стрекоча. Но прежде чем броситься к двери, я подбежал к мертвому главарю макаронников, потому что заметил у него на запястье кое-что любопытное. А именно – второй лок-радар, пристегнутый рядом со стандартным. Внешний вид этих двух коммуникаторов различался разве что цветом корпуса и дизайном пульта управления. Главная же их особенность крылась в том, что в Черной Дыре сицилиец, как и мы с Викки, носил обычный лок-радар отключенным (в последние дни я включал коммуникатор лишь затем, чтобы свериться с инструкциями мадам Ихара), а вот на дисплее добавочного у главаря светилась отметка «Онлайн». Поскольку для переговоров между собой головорезы картеля могли по-прежнему использовать стандартные коммуникаторы, наличие у врага дублирующих средств связи, да еще работающих в дежурном режиме, наводило на любопытные догадки.
Пока я снимал с запястья покойника второй коммуникатор, Виктория подобрала с пола выпавшую из рук снайпера винтовку и бегло осмотрела находку. Затем вытащила из подсумка главаря два запасных магазина и рассовала их по своим карманам, после чего без сожаления избавилась от собственного пистолета-пулемета, чей боезапас почти иссяк.
– Да ведь ублюдочные макаронники собирались отстрелить мне ногу или руку! – презрительно бросила она, отвесив на прощание пинка нанизанному на копье трупу. – Это ж надо додуматься: охотиться за мной с двенадцатимиллиметровым «Хэллуокером»! Я им что, бешеная слониха?!
Выбор Кастаньеты в пользу снайперской винтовки был очевиден: с такой штуковиной отбиваться от орков намного проще, чем со скорострельным, но маломощным пистолетом-пулеметом. Паля из «Хэллуокера» по орочьей толпе, можно было при удачном попадании в три-четыре раза превосходить канонический снайперский норматив «один выстрел – один труп». Лишь бы у Викки хватило силенок управиться с громоздкой пушкой, которая так же могла по праву считаться дальней родственницей базуки, как и мой «Экзекутор».
– Хватит, не переживай, – огрызнулась подруга после того, как я высказал ей свои сомнения. – Это же тебе не допотопный «Баррет». «Хэллуокер» по сравнению с ним – что арабский скакун рядом с диким мустангом…
Приладив трофейный лок-радар на руку, я, не тратя зря патроны, выломал пинками запертую дверь и выглянул наружу. Все верно: такая же лестница, как и с другой стороны здания. А вот переулок оказался более широким, да к тому же не простым. Вместо брусчатки, которая устилала улицы города, на всю длину и ширину переулка была разложена чугунная решетка, вполне пригодная для проезда по ней на лошадях. Снег до сих пор ее не засыпал, а значит, под ней имелось достаточно много пустого пространства. Что бы это могло быть? Общее подвальное помещение двух соседних домов или городская канализация? Ладно, сейчас выясним…
Задав оркам короткую взбучку, «Блэкджампер» поспешил оставить поле боя, рванув над крышами куда-то в центральный район города. Или, правильнее сказать, обратно в Поднебесную, но, глядя на челнок, не верилось, что он дотуда дотянет. Не знай я, что приключилось с сицилийцами, подумал бы, что их пилот изрядно пьян. Летательный аппарат болтало из стороны в сторону, а молниям, какие метали его поврежденные двигатели, позавидовал бы даже громовержец Зевс.
Что ж, одним противником меньше… Вот только, увы, проблем у нас от этого ничуть не убавилось. Наоборот, пока оба врага грызлись друг с другом, мы могли держаться в тени. Теперь же волей-неволей приходилось расставаться с теневой жизнью и возвращаться к прежней – суетной и бесперспективной…

Глава 17

Под устилающей переулок решеткой был проложен сводчатый тоннель, напоминающий в сечении яйцо с подрезанным острым кончиком; на линии этого среза как раз и находилась решетка, служащая в подземных коммуникациях потолком, вентиляцией и источником света. Габариты тоннеля не позволили бы пропустить через него поезд метрополитена, но небольшой малотоннажный грузовик мог бы при необходимости там проехать. Желобовидное тоннельное дно указывало на то, что когда-то по нему бежала вода. Сегодня там лежал наметенный через решетку снег, под которым если и протекал ручеек, то очень маленький.
Глядя на город из окон мансарды, я обратил внимание, что он расположен в долине, напоминающей круглую чашу с пологими краями. Ратуша, особняки знати и весь центральный район находился на дне этой чаши, а крепостные стены окаймляли ее края. Перепад высоты между окраиной и центром был в целом невелик. Однако если все каналы обнаруженной нами дренажно-канализационной системы прокладывались сообразно естественному рельефу местности, куда же тогда уходили сточные воды, обязанные скапливаться под землей где-то в районе ратуши?..
Впрочем, сейчас этот вопрос волновал меня в наименьшей степени. Первым делом нам требовалось открыть решетку, чтобы успеть спрятаться от приближающейся орды разумных монстров. Решение проблемы ухода под землю лежало на поверхности – и в прямом, и в переносном смысле – и являло собой массивный фрагмент решетки, из которых она в сумме и состояла. Приподнять и сдвинуть этот кованый прямоугольник на достаточное для проникновения в тоннель расстояние удалось лишь совместными усилиями. Положить решетку обратно, дабы она не навела орков на ненужные подозрения, было, к сожалению, уже невыполнимой задачей. Высота тоннеля составляла около пяти метров, поэтому, спрыгнув в него, мы автоматически лишались возможности закрыть за собой входное отверстие. Ну да ладно, это уже мелочи. Проверим, поставит ли наша проделка зеленокожих парней в тупик, или они окажутся смышленей тех своих сородичей, коих Арсений Белкин всласть погонял когда-то в фэнтезийном мире.
Мысленно возблагодарив креатора за удачную планировку этого квадрата, я как-то не задумался над тем, что вдобавок надо поблагодарить за это и судьбу. Вот почему она на нас и обиделась. Подсобив мне сдвинуть решетку, Викки закинула винтовку за спину на ремень и, спустив ноги в проделанную нами щель, прыгнула в коллектор. Но приземлившись на снег, вдруг вскрикнула, упала на бок и, отчаянно бранясь, схватилась за лодыжку. Не было времени интересоваться, что с ней приключилось, – орки рычали и топали уже за ближайшим углом. Поэтому я предпочел сначала убраться под землю и лишь потом беспокоиться о самочувствии подруги.
Стараясь прыгать так, чтобы не угодить на следы Кастаньеты (не исключено, что она напоролась на торчащий под снегом гвоздь или еще какой острый предмет), я в отличие от нее приземлился вполне удачно. После чего подскочил к побагровевшей от боли Наварро и, схватив ее под мышки, поволок страдалицу по коллектору в направлении центра города. Нам следовало поскорее добраться до той части тоннеля, где он пересекал под землей улицу. Там тоннельные своды были выложены из камня, и ни один орк, опустив случайно очи долу, не мог узреть у себя под ногами укрывшихся в канализации беглецов. Чего нельзя было сказать о переулке – при взгляде сквозь решетку две копошащиеся человеческие фигуры моментально обнаружились бы на фоне снега, устилавшего дно тоннеля.
– Нога! – скрипя зубами, сдавленно прошипела Викки. – В ней что-то хрустнуло… Кажется, я ее… сломала.
– Потерпи, сейчас выясним, – отозвался я, буксируя подругу к темному промежутку тоннеля. За ним вдалеке был отчетливо виден еще один светлый участок, а дальше – опять темное пространство. На ум пришло невольное сравнение нас с двумя букашками, заползшими внутрь светящегося милицейского жезла. «Почему же не сравнение с жизнью, – спросил бы какой-нибудь философ, – которая, по общеизвестной теории, тоже представляет собой чередование черных и белых полос?» Да, согласен, проведение параллели с жизнью являлось бы в нашем случае куда более уместным и символичным. Но подумал я все-таки о букашках и жезле гаишника, поскольку в ту минуту мне было попросту не до возвышенных поэтических аллегорий.
Достигнув темноты, я проволок Наварро еще с десяток шагов и только потом опустил ее на снег. Затем снял с себя пончо свернул его вдвое и пересадил Кастаньету на относительно теплую подстилку. Попытка помочь девушке стянуть с травмированной ноги ботинок не увенчалась успехом – ступня у Викки распухла и не сгибалась.
– Похоже, перелома все-таки нет, – подытожил я после того, как ощупал у пострадавшей лодыжку. – Скорее всего, порваны связки. Приходилось когда-нибудь получать такие травмы в Менталиберте?
– Было однажды, – призналась Виктория. – Тогда при мне тоже никаких лекарств не оказалось, так аж почти четыре часа пришлось ждать, пока сухожилия сами срастутся…
Неотвратимо надвигающийся шум наконец-то докатился до нас, пройдя поверху грузным топаньем, грохотом и многоголосым рычанием. Окружающие нашу «черную полосу» светлые промежутки замерцали, словно их освещал не естественный свет, а люминесцентные лампы с барахлящими конденсаторами. Объяснялось это мерцание просто: орки заполонили не только улицы, но и переулки и бегали по решеткам, выискивая нас. Решетки вибрировали и дребезжали, но поскольку все они были рассчитаны на проезд гужевого транспорта, то и облаченных в броню великанов тоже выдерживали без проблем.
– Четыре часа, говоришь… – угрюмо повторил я за Викки. – Сомневаюсь, что орки позволят нам просидеть тут столько времени. Надо все-таки попробовать идти. Хотя бы понемногу.
– Куда? Назад, в пустыню?
– Хороший вопрос, – хмыкнул я. – Прямо не знаю, что и ответить. Прямо целая дилемма, мать ее!..
– Ну так спроси у него, – порекомендовала Наварро, ткнув пальцем в трофейный коммуникатор у меня на запястье. – Может, он что путное предложит. Не зря же макаронники таскали с собой эти штуковины вдобавок к своим лок-радарам.
– А что, дельная мысль, – согласился я. – Можно и попробовать. По крайней мере, хуже, чем сейчас, нам от этого все равно не будет. Вот только… Тебе не кажется, что наверху стало как-то слишком тихо?..
Замеченная мной перемена и впрямь имела место. Конечно, о прежней тишине – той, что встретила нас при появлении в городе, – речь уже не шла. Орки тоже никуда не делись, да и куда им было отсюда деваться? Однако теперь они вели себя несколько иначе. Топот монстров стал заметно тише, равно как и их голоса – из дружного рева они превратились в рыканье, больше похожее на грубые окрики и перебранки, чем на боевые кличи. Похоже, орочье воинство прибыло на место и, не найдя противника, разбрелось по округе в его поисках. Выглянуть и проверить, верна ли моя догадка, я, понятное дело, не рискнул, но был почти уверен, что именно это и происходит сейчас наверху.
Впрочем, один звук все же сумел выбиться из общего шумового фона. Раскаты далекого грома донеслись под землю, отразившись от тоннельных стен гулким протяжным эхом. Звуковая волна докатилась до нас со стороны центра, а сам звук напоминал падение крупного объекта: не то здания, не то грохнувшегося с небес «Блэкджампера». Или то и другое сразу, поскольку в пределах города второе событие неминуемо могло повлечь за собой первое.
Я навострил уши, но грохот быстро утих, и все вернулось на круги своя. Однако ненадолго. Знакомство с интерфейсом вражеского коммуникатора опять было прервано резким громыханьем, только на сей раз не отдаленным, а достаточно близким.
Долго гадать об источнике нового шума не пришлось. Все стало понятно, едва к нам под землю свалилась ходячая бронированная махина весом в полтонны, тут же взревевшая на весь тоннель победоносным ревом. После чего нам стало вмиг не до трофейного лок-радара, поскольку обнаруживший наше убежище орк известил об этом всю округу.
– Карра-брубурр! Шаррагат-торбаг! Агррага-орра! – трижды прорычало чудовище и, подняв шипованный щит, рвануло в атаку. И пусть в тесном тоннеле громиле было трудно размахивать своим устрашающим топором, нам это не давало никакого преимущества. Даже легкий удар таким оружием был способен разрубить человека напополам, не говоря о толчке щитом, каждый шип на котором имел размер копейного наконечника. Орк мог при желании вообще обойтись без топора, а просто пробежаться по тоннелю туда-сюда, после чего соскрести со щита наши останки, как водители соскребают с лобового стекла автомобиля давленых мух. А позади великана уже прыгали в оставленную нами брешь его не менее громадные и злобные собратья.
Я и Викки, не раздумывая, похватали наши пушки и открыли огонь по вторгшимся в тоннель врагам. Сицилийцы наглядно продемонстрировали этим тварям, что такое огнестрельное оружие и чем оно опасно. Однако урок тот был, как видно, неубедителен и не привил оркам надлежащий инстинкт самосохранения. Результат орочьей твердолобости не заставил себя ждать. В тесном, забитом бегущими противниками тоннеле учиненная нами стрельба была вдвойне продуктивна. Даже рикошетившие от гранитных стен пули в итоге находили себе цели, минуя одних монстров и жаля тех, кто бежал следом за ними.
Викки расстреляла полмагазина, я – полтора. Совместными усилиями мы оставили на полу около дюжины мертвых вражеских тел и отрезали себя от внешнего выхода из подземного коридора плотным затором. Дилемма, что стояла передо мной минуту назад, разрешилась сама собой, правда, пока неизвестно, в лучшую или худшую сторону. И мешкать с отступлением в глубь коллектора было нельзя. Во-первых, ничто не укрывало нас от арбалетных стрел, а использовать для защиты вражий щит было равносильно тому, что взвалить себе на спину дверь от несгораемого шкафа. Лично я не пробежал бы с таким грузом и стометровку. А во-вторых, если орки прорвутся в тоннель через решетку в следующем переулке, мы тут же окажемся запечатаны с обоих концов в каменной трубе и будем вынуждены выбрать вместо спасительного бегства героическую смерть – отвратительная, по нашему общему мнению, альтернатива.
Как снайпер, Викки была выше всяких похвал – стреляя с колена, она почти всегда разносила головы своим жертвам с первого попадания. Но вот как беглец сеньорита Наварро здорово сдала позиции. Опираясь мне на плечо, она усердно ковыляла до тех пор, пока не сбивалась с шага или не спотыкалась о слежавшийся на дне снег. Отстреливаться на ходу мог только я, да и то неприцельно. Совершая то и дело кратковременные остановки, мы периодически приканчивали по парочке орков – тех, которые прорывались через затор из мертвых собратьев. Прежде чем словить в лоб крупнокалиберную пулю, один из них успел выстрелить навскидку по нам из арбалета. Внушительный, размером с городошную биту болт ударился о потолок, высек искры и, вращаясь, просвистел в полуметре от Виктории со скоростью все той же брошенной биты. Не хотелось думать, что произойдет, когда мы угодим под арбалетный залп, но даже если все стрелки вдруг промажут и их стрелы полетят по тоннелю таким манером, ничего хорошего это нам не сулило.
Преодоление второй «светлой полосы» стало для нас чем-то вроде прогулки по взбесившемуся зоопарку. Орки, что ошивались в этом переулке и на прилегающих к нему улицах, поначалу не вникли в ситуацию. Вместо того чтобы бросаться нам наперерез, они лишь бестолково метались поверху и огрызались друг на друга, силясь понять, что за шум доносится из-под земли. Все вопросы мигом отпали, когда внизу, под решеткой, показались мы. После этого толпа зеленокожих громил взялась крушить разделяющую нас железную преграду с таким энтузиазмом, что мое и без того бешено колотившееся сердце забилось еще безумнее.
Свет над нами практически померк от набежавших орков. Когда я дотащил Викки до середины переулка, на решетке топталось уже десятка три размахивающих оружием монстров и еще невесть сколько напирало на них с обеих улиц. Решетчатые пролеты прогнулись, но еще каким-то чудом удерживали на себе толпу бронированных гигантов. Согласен, их общий вес по сравнению с весом «Эйфелева кургана» был смехотворен, но вряд ли я обрадовался бы даже одному рухнувшему мне на голову тяжеловесу.
Еще две стрелы – или все-таки правильнее называть их дротиками? – пролетели справа и слева от нас. Однако останавливаться, чтобы укрепить затор очередной партией трупов, было некогда. Орки наверху бесновались, и я уже не сомневался, что они проломят потолок. Подцепить фрагменты настила своими толстыми пальцами чудовища не могли, равно как и подстрелить нас из арбалетов – тяжелые зазубренные наконечники стрел не проходили сквозь прутья решеток. Ну, как вскрыть их инженерным способом – например, рычагами или приложением силы в нужных местах, – узколобые твари понятия не имели. Они привыкли сметать на своем пути преграды, идя напролом, и были уверены, что эта хлипкая, по орочьим меркам, конструкция также не устоит под их натиском.
Викки немного приноровилась ходить на больной ноге и теперь могла ковылять, не держась за мое плечо. Наше передвижение пошло чуть живее, но до желаемого темпа ему все равно было далеко. Миновав второй переулок, мы опять ступили под гранитные своды. Впотьмах я не обратил внимания, что тоннельное дно резко пошло под уклон, и, поскользнувшись на снеговом наносе, покатился вниз, будто с ледяной горки. Спуск оказался довольно долгим, и хоть в конце его брезжил свет, падение в подземелье не доставляло мне радости. Кто знает, на что я мог наскочить с разгона копчиком. Маленький гранитный выступ, и все – Созерцатель вне игры. Дьявол, как будто мало нам одной хромоногой…
Последние несколько метров спуска я проехал спиной по граниту, отшлифованному текшими здесь когда-то водами. Но нелегкая вынесла меня не в очередной участок коллектора, как ожидалось, а в просторный прямоугольный зал с высокими сводами. Освещался он, как и тоннель, через зарешеченное отверстие в потолке. Точно по центру зала пролегал широкий ров, определить глубину которого с ходу не удалось. Зато с шириной все было понятно: перепрыгнуть провал ни я, ни тем более хромоногая Кастаньета не могли при всем желании. Насчет орков ничего конкретного сказать было нельзя – эти «апологеты войны», несмотря на свой вес, обладали завидной прыгучестью.
Впрочем, я завел речь о прыжках в длину лишь для того, чтобы подчеркнуть непреодолимость рва, и только. На самом деле никакой акробатики от нас не требовалось. Для переправы через преграду в зале имелся подъемный мост, опускаемый на цепях с того берега рва. В данный момент мост находился в горизонтальном положении, открывая путь к высоким арочным воротам на противоположной стене, ведущим пока неизвестно куда, но явно в очень просторное помещение. С нашей стороны в зал выходило еще четыре дренажных тоннеля, таких же пересохших, как тот, по какому мы сюда прибыли.
– Эй, ты живой?! – прокричала мне сверху Викки. Хоть она и прыгала на одной ноге, но в отличие от меня умудрилась сохранить равновесие на скользком склоне.
– Живой! – откликнулся я, не сводя глаз с моста и толстых цепей, уходящих в узкие гнезда, проделанные аккурат на стыке стены и потолочного свода. Любопытно, что за механизмы управляют мостом и насколько быстро у меня получится поднять эту массивную конструкцию?
– Тогда уйди с дороги! – предупредила Наварро. – Я еду!..
Грохот, что сопровождал спуск подруги по склону, издавала, разумеется, не она, а орки, проломившие таки решетку и очутившихся в тоннеле. Оттуда, где я сейчас стоял, можно было рассмотреть, какая свалка произошла наверху, когда орда закованных в латы чудовищ хлынула в узкую для их габаритов щель. Жуткое зрелище – наблюдать, как у начала спуска скапливается, без преувеличения сказать, целая вражья лавина, которая затем с ревом устремляется вниз вслед за Кастаньетой…
Викки скатилась прямо мне под ноги, и я тут же помог ей подняться. Оставшийся позади тоннель напоминал сейчас огромный боевой горн, ревущий в преддверии не иначе битвы титанов. В этом реве не ощущалось даже мимолетного намека на гармонию, но более гениальную музыку войны – простую и одновременно повергающую в дрожь – было трудно выдумать. Прослушивание этой инфернальной мелодии поднимало дух орочьему войску и напрочь деморализовывало его врага. Понятия не имею, как звучало пение мифических сирен, что сводило с ума древних моряков, но дружный рев орков обладал аналогичным по силе гипнотическим эффектом.
Впрочем, наша с Викки жажда жизни являлась хорошим противоядием от гипнозов и иных психологических атак. Скоростной спуск по тоннелю позволил нам уйти в отрыв, но противник мог очень быстро наверстать отставание. Поэтому мы не имели права из-за собственной нерасторопности утратить наше последнее преимущество.
– Сможешь продержать ублюдков на выходе из тоннеля хотя бы пару минут? – спросил я Наварро, когда мы ступили на мост. – Хочу попробовать поднять эту хреновину, если получится.
Для наглядности я топнул по перекинутой через ров платформе. С нее можно было оценить истинную ширину и глубину провала. Первая укрепила меня в мысли, что орки точно не перепрыгнут это препятствие, а вторая была настолько огромной, что дно рва терялось где-то во мраке. Подъем моста мог если не избавить от погони, то хотя бы позволить оторваться от нее на безопасную дистанцию.
Викки без разговоров сняла с плеча винтовку, вытащила из карманов магазины и, доковыляв до края моста, улеглась на камни.
– Поторопись! – напутствовала она меня, беря на прицел ревущее тоннельное жерло. – Патронов мало. Если задержу этих тварей хотя бы на минуту, то уже можешь поставить мне памятник!
– Поздновато нам с тобой думать о памятниках! – откликнулся я, не оглядываясь, на бегу к арочным воротам. – При жизни надо было об этом думать! А посмертные подвиги в зачет не идут!..

Ворота вывели меня в новый зал: более просторный, нежели предыдущий, и освещаемый не через дыру в потолке, а множеством кристаллов, испускающих бледно-голубой фосфорический свет. Даже при беглом осмотре становилось ясно, что это помещение не имеет никакого отношения к канализации. Скорее всего, под его сводами находилось святилище какого-то культа, но явно не запретного – слишком плохо оно было сокрыто от посторонних. Огромный каменный идол, коему здесь поклонялись, восседал на таком же огромном троне у противоположной от входа стены и имел облик древнегреческого минотавра с заплывшей жиром мордой и выступающим вперед «пивным» брюхом. Еще несколько статуй гораздо меньших размеров, но такой же «крупнорогатой» наружности выстроились вдоль стен, покрытых незамысловатыми орнаментами и символами, в каждом из которых непременно угадывалась бычья голова. Статуи да грубая роспись являлись единственными деталями убранства святилища – либо все его богатства давным-давно разграбили захватчики, либо поборники «культа минотавра» чурались церемониального лоска, предпочитая ему скромный минимализм. Хотя, вероятнее всего, креатор города попросту не успел доделать его подземный уровень.
При иных обстоятельствах я обязательно выделил бы себе минутку-другую на осмотр любопытного местечка, но сейчас меня интересовала лишь та его часть, где был установлен подъемный механизм моста. Прямо над аркой, в отделяющей храм от коллектора толстой, порядка пяти метров, стене была сооружена глубокая ниша, в которую вела крутая, выдолбленная в камне лестница. В эту же нишу уходили прикованные к мосту цепи, а значит, туда-то мне и было нужно…
Викки открыла огонь сразу, как только орки показались на выходе из коллекторного канала. Остаток первого из трех магазинов «Хэллуокера» ушел на то, чтобы создать там новый затор – не притормозив орочью лавину в узком жерле тоннеля, подруга не продержалась бы и двадцати секунд. Однако сооруженная ей в первые мгновения боя «затычка» оказалась намного эффективнее, чем предыдущая, потому что к образовавшим ее мертвым монстрам сразу присоединились живые. Это лишь усугубило неразбериху среди преследователей. Сбегая по спуску, они разгонялись до приличной скорости и напирали друг на друга, как встречающие какую-нибудь эстрадную звезду ее преданные фанаты. Это в итоге вылилось в несусветную давку, когда авангард воинства пал смертью храбрых и забаррикадировал выход.
А Кастаньета сменила магазин и продолжила подливать масло в огонь, шпигуя свинцом каждого зеленокожего противника, который прорывался через баррикаду. После чего тот сразу же становился ее частью и преграждал путь бегущему за ним собрату. «Хэллуокер» без труда пробивал щиты, доспехи и крепкие вражьи лбы, и на каждый выстрел Виктории порой приходилось по две, а то и по три жертвы. Гора орочьих трупов росла, чему вдобавок способствовали те орки, что продолжали прыгать с улицы в тоннель, вынуждая впереди идущих соратников лезть через затор и подставляться под пули…
Слушая, как гремят выстрелы, я вскарабкался по ступеням в нишу и обнаружил там то, что искал, и более того – даже в двойном объеме. На гранитной площадке стояла не одна, а две подъемные лебедки. Различались они лишь тем, что на ближайшем к лестнице агрегате цепи уходили через направляющие гнезда в пол и были смотаны на лебедочный барабан. На втором механизме – том, что управлял мостом, – цепи были, наоборот, полностью размотаны, поскольку мост находился в горизонтальном положении. В настенные гнезда можно было наблюдать за идущей внизу битвой, но я лишь убедился, что подруга пока справляется со своей задачей, и приступил к выполнению своей. Сейчас от меня требовалась не меткость и быстрая реакция, а сила и смекалка. Чтобы отрезать оркам путь к святилищу, я должен был оперативно разобраться в устройстве лебедки и, пока Викки сдерживала чудовищ, намотать мостовые цепи на барабан.
Рабочий узел лебедочного механизма состоял из примитивной червячной передачи. Она позволяла осуществить подъем моста даже одному человеку – знай себе, налегай на кривую рукоятку движителя червяка да вращай мало-помалу колесо барабана. Чем сильнее усердствуешь, тем быстрее поднимается мост. Куда уж проще! Мне понадобились считаные секунды, чтобы выяснить это. А вот с применением теоретических знаний на практике возникли трудности. И причем неразрешимые.
Во€рот, который был обязан торчать из червячного вала, исчез бесследно. Я решил, что, вероятно, нужный мне рычаг – съемный и либо брошен где-то поблизости, либо прикреплен ко второй лебедке. Но его не оказалось ни на площадке, ни внизу, около лестницы. Без ворота же подступаться к подъемнику было все равно что пытаться без кривого вала раскрутить вручную коленвал автомобиля. Возможно, этот инструмент все-таки валялся где-нибудь в темном углу святилища, но на поиски у меня не оставалось времени. У Викки заканчивался предпоследний магазин, а для сдерживания орков ей было жизненно необходимо сохранять высокий темп стрельбы; занятие, подобное вычерпыванию воды кружкой из полного до краев бака, что заливается из открытого на всю катушку крана, – замешкаешься хотя бы на несколько секунд, и вода хлынет через край неудержимым потоком…
До боли закусив губу, я в последней отчаянной надежде поискал глазами ворот и в итоге остановил взгляд на второй лебедке, которой не придал в суматохе значения… Ну конечно! Для чего еще, помимо подъемного моста, используются подобные механизмы в крепостных сооружениях? Вопрос, на который, не задумываясь, ответит любой мало-мальски грамотный школьник, а я, будто упертый фанатик, зациклился на своей цели, в упор не замечая альтернативный вариант решения проблемы…
Как ни прискорбно, но завоеванное Кастаньетой в этом бою преимущество было вскоре утрачено, а ее удача иссякла вместе со вторым винтовочным магазином. Пользуясь инженерной терминологией, можно сказать, что давление орочьей массы в крепкостенной трубе достигло критического предела, и ее содержимое в итоге прорвалось наружу. Разъяренная орда смела преграду с такой силой, что груда трупов разлетелась в стороны, как от подрыва заложенной в нее взрывчатки. Случилось это во время перезарядки Викки «Хэллуокера», так что, когда она вновь изготовилась к стрельбе, орки уже хлынули в зал, высыпав из тоннеля в таком количестве, что сдержать их прежним темпом огня было отныне нереально. Теперь нас мог спасти лишь «миниган» или подобная ему скорострельная пушка. Но, к сожалению, в мансарду, где мы недавно прятались, упал мертвый снайпер, а не пулеметчик, чье орудие оказало бы нам сейчас крайне неоценимую услугу. Но тут уж, как говорится, от добра добра не ищут – спасибо и на том…
– Joder  ! – в отчаянии крикнула Викки, торопливо поднимаясь на ноги и стреляя в подбегающих к мосту наиболее резвых орков. – Белкин, ублюдок, ты что там, заснул?!
– Беги в ворота! – отозвался я, выглянув в отверстие для цепи и сразу же определив, что о подъеме моста можно благополучно забыть. Впрочем, я о нем уже и не думал, переключившись на новую задачу. – И не задерживайся в проходе! Ну же, быстрей!
Наварро выстрелила еще несколько раз во вступивших на мост монстров, после чего шарахнулась в сторону от просвистевшей рядом с ней арбалетной стрелы и, припадая на больную ногу, неуклюже поковыляла к воротам, продолжая отстреливаться прямо на ходу. Эффективность такого беглого огня была низкой, и я хотел было крикнуть подруге, чтобы она не тратила зря драгоценные боеприпасы. Но поскольку это предупреждение отняло бы у меня не менее драгоценные секунды, я предпочел промолчать и потратить время с наибольшей пользой.
Глянув вниз и убедившись, что Викки выбежала из-под арки, я снял стопор с зубчатого колеса второй лебедки, а потом приставил стволы штуцера к ее червячному валу и спустил одновременно оба курка. Пули ударили в движитель и, погнув его, вырвали тот из гнезд. А в следующее мгновение лишенный последнего упора цепной барабан с лязгом завращался, целиком приняв на себя нешуточный вес подвешенной к нему конструкции.
Ею, как несложно догадаться, оказались подъемные ворота, убирающиеся посредством лебедки внутрь узкого стенного кармана, проделанного в сводах арки приблизительно в центре прохода. Поскольку прежде ворота были до конца открыты, я и не заподозрил об их существовании – когда враги кусают тебя за пятки, некогда разглядывать попадающиеся навстречу щели, если только в них нельзя спрятаться. Вовремя обнаруженная мной вторая лебедка тут же подстегнула ход моих мыслей в нужную сторону, чего, уверен, в противном случае точно не произошло бы.
Загремели разматываемые цепи, и выкованные из железных брусьев решетчатые ворота рухнули вниз, отсекая нас от заполнявшей коллектор орочьей орды. Концы вертикальных воротных стоек должны были вонзиться в специальные углубления, проделанные в полу для усиления жесткости, подобно тому, как ригели замков входят в гнезда. Боковые края решетки тоже двигались не просто так, а по глубоким направляющим пазам, что препятствовали расшатыванию ворот в арочном проеме. Вполне надежная блокирующая конструкция, которая дожила со стародавних времен до сегодняшних дней, практически не претерпев изменений.
Полагая, что моя выходка с воротами породит нешуточный грохот, я, однако, расслышал лишь звук, напоминающий разрубание топором консервной банки, – то есть глухой удар, сопровождаемый скрежетом металла о металл. Неправильный звук! Ничего такого, что валялось бы под аркой и мешало решетке опуститься, я там не встречал. Она могла упасть только на одно-единственное препятствие, возникшее в воротах в момент их закрытия.
Чертыхнувшись, я бросился вниз по лестнице, сигая через три ступеньки, но второпях поскользнулся и совершил последнюю треть своего нисхождения на заднице. Отбив и ее, и спину, я с кряхтением и зубовным скрежетом встал на ноги и подбежал к подруге аккурат тогда, когда та израсходовала свой последний патрон. Щелкнув несколько раз в горячке курком разряженного «Хэллуокера», Викки отшвырнула отныне бесполезную винтовку в сторону, после чего выразительным жестом указала мне на ворота.
Впрочем, я и без подсказок видел, что творилось в арочном проеме. Пересекшие мост орки ворвались туда в момент, когда я уронил решетку, и она грохнулась аккурат на бегущего во главе воинства храбреца. Насколько бы могучими ни были эти тяжеловесы, словить на плечи двухтонный груз и при этом устоять на ногах им оказалось не под силу. Колени незадачливого монстра подкосились, и он расстелился на полу. Поэтому ворота не достигли крайнего нижнего положения и не застопорились срабатывающим при их закрытии, механическим блокиратором. Между полом и решеткой находилась голова придавленного ей орка, образуя весьма нежелательную для нас щель. Протиснуться в нее дюжие враги, конечно, не могли. Но вот ухватиться за нижнюю кромку незаблокированных ворот, чтобы приподнять их на достаточную для прорыва высоту, чудовищам было вполне под силу.
Именно этим они сейчас и занимались. Двое громил, чья суммарная ширина плеч была даже шире, чем арочный проем, встали боком и, вцепившись в решетку, медленно открывали ее, пыхтя и брызжа слюной от натуги. Дело у клыкастых «домкратов» продвигалось медленно, но вполне уверенно, а позади них уже топтались ревущие в нетерпении собратья.
– Берегись! – крикнул я Викки, заметив нацеленные на нас сквозь прутья решетки арбалеты. Мы шарахнулись в разные стороны от прохода за миг до того, как по нему пронеслась стая дротикообразных стрел, врезавшихся затем в постамент верховного «минотавра». Арбалетчики отыграли для открывающих ворота соратников еще немного времени, за которое те сумели приподнять решетку и заметно расширить щель. Чем, не мешкая, воспользовались стоящие позади них орки.
Уклонившись от стрел, я вновь выглянул в проход и был сбит с ног пронесшимся по нему монстром с залитой кровью головой – тем самым, что угодил под падающую решетку и теперь вновь обрел свободу. Меня спасло то, что все внимание орка было сосредоточено на прячущейся за статуей Викки, которую прорвавшееся к нам чудовище наметило в качестве главной жертвы. Сшибив меня наземь щитом, он не стал рубить мне голову своей кривой зазубренной саблей, очевидно, перепоручив эту работу подлезающему под ворота следующему собрату. Протолкнув вперед себя щит, тот грузно полз на четвереньках в расширяющийся просвет и уже буравил меня из-под надбровных дуг злобными желтыми глазищами.
Благодаря немалой комплекции тянущих решетку исполинов интервал между ними позволял оркам протискиваться в святилище лишь поодиночке. Однако стоит лишь одному из зеленокожих «атлантов» подпереть ворота плечом, как помощник ему больше не понадобится и проход будет открыт для массового вторжения. Судя по темпу подъема, это должно случиться уже вот-вот, поэтому я нацелил «Экзекутор» не на ползущее ко мне чудовище, а чуть левее – точно в колено тащившего решетку тяжеловеса…
Во второго из них стрелять уже не пришлось. Лишившись поддержки напарника, который в свою очередь лишился ноги и вышел из дела, орк не удержал неподъемный для него груз и выронил его из вмиг ослабевших рук. Ползущему на меня громиле повезло, что он выбрался из-под решетки мгновением раньше, а иначе она прищемила бы ему на лодыжки. Впрочем, считать это везением орку тоже было нельзя. Избежав одной угрозы, он в буквальном смысле столкнулся нос к носу с другой, разминуться с которой оказалось не так-то просто.
Все, что успел сделать стоящий на коленях орк, прежде чем лишиться головы, – это попытался дотянуться до меня своей алебардой. Угоди ее тяжелое лезвие мне в лицо, и вряд ли моя участь сильно отличалась бы от участи монстра, схлопотавшего в морду штуцерную пулю. Но в любом случае свинец оказалась быстрее холодного оружия и заставил руку обезглавленного противника дрогнуть. Наконечник алебарды пронзил воздух возле моего уха, а секировидное лезвие лишь рассекло одежду и порезало плечо. В сравнении с орком и налипшими к решетке, жалкими ошметками его мозгов, я вышел из этого скоротечного поединка практически невредимым.
Замок на воротах лязгнул, теперь уже основательно блокируя их и лишив наших врагов шанса на повторный прорыв. Орки по ту сторону решетки бесновались, тыкали копьями промеж железных брусьев, колотили по ним палицами и просто трясли подобно пойманным в клетку диким гориллам. Опасаясь нарваться на второй арбалетный залп, я поспешил убраться подальше от арки и бросился туда, откуда раздавались крики Кастаньеты, атакованной проникшим в святилище монстром-одиночкой. Пусть он был отрезан от собратьев, но все равно не стал от этого менее опасным.
Безоружная Викки не придумала ничего лучше, как устроить с врагом игру в догонялки вокруг статуи одного из мелких божков-«минотавров». Пришибленный решеткой орк и до этого не отличался фотогеничностью – даже как отрицательный персонаж, – а после пережитой неприятности стал и вовсе сущим страшилищем. Деформированная упавшими воротами, его голова словно отражалась в разбитом зеркале, отчего морда орка утратила симметрию настолько, что один его глаз был выше другого сантиметров на пять, а нижняя челюсть вывернулась вбок относительно шеи чуть ли не на девяносто градусов. Из-под кожи на орочьей макушке торчал похожий на гребень крупный осколок черепа. Сам же череп, вероятно, представлял собой сплошные осколки костей, удерживаемые вместе только за счет кожи – с наружной стороны – и мозгов – со стороны соответственно внутренней. То есть нечто подобное шоколадному мороженному с побитой глазурью, которой мешает рассыпаться начинка и оберточная фольга.
Угодивший в такую передрягу человек скончался бы на месте от множественных и тяжких черепно-мозговых травм. Но безмозглому орку такие неприятности были нипочем. Весь залитый черно-зеленой кровью, он прыгал вокруг статуи, пытаясь дотянуться до Виктории кривой саблей, и, по всем признакам, вовсе не собирался подыхать, лишь слегка утратил прежнюю резвость. Поврежденная нога Кастаньеты также не позволяла ей скакать с легкостью серны, поэтому со стороны охота израненного чудовища на хромоногую красавицу выглядела отнюдь не так живописно, как подобную сцену изобразили бы в каком-нибудь фэнтезийном кинофильме.
Тварь уже изрядно покромсала статую своим тесаком, и девушку с ног до головы покрывала каменная пыль. Сколько продлилась бы эта чехарда, не вмешайся в игру я, неизвестно, только вряд ли Наварро вышла бы из нее победителем. Разве что в итоге орка придавило бы подрубленной им статуей, но такое счастливое совпадение было маловероятно даже в М-эфирном гейм-квадрате.
Выждав, когда гоняющийся за Викки монстр повернется ко мне спиной, я подал подруге знак, чтобы та придержала противника в таком положении, пока я не подберусь поближе и окончательно не разнесу ему изуродованный череп. Но орк или заметил наше перемигивание, или просто учуял подкрадывающегося врага, потому что едва я вскинул штуцер, как гигант резко обернулся и метнул в меня свою чудовищную саблю.
Бросок был исполнен настолько молниеносно, что, не пребывай я настороже, огромный тесак вмиг снес бы мне голову с плеч не хуже гильотины. Хвала, что вражеское оружие летело в той же плоскости, в какой я целился в орка, а мой палец уже лежал на спусковом крючке. Мне оставалось лишь спустить курки и надеяться, что это окажется правильным решением.
В цель попали сразу обе пули – я определил это, когда ни одна из них не угодила затем в монстра, стоящего точно на траектории выстрела. Между мной и орком разразился самый настоящий взрыв: грохот штуцерного дуплета дополнил хлесткий удар, после чего расколотая на три обломка сабля разлетелась в разные стороны, подобно тарелочке для стендовой стрельбы. Я бы мог по праву гордиться этим удачным попаданием, вот только у врага, как выяснилось, имелась для меня еще одна летающая мишень, которую он поспешил выбросить вслед первой.
Метание противником щита делало наш поединок более похожим на классическую стендовую стрельбу, да и попасть в круглый щит на порядок проще, чем во вращающуюся пропеллером саблю. Правда, легко это выглядело лишь на словах. На деле же, наоборот, пришлось забыть о стрельбе и срочно выходить из состязания, дабы центнеровая «тарелочка» не засветила мне по лбу и не сделала его похожим на лоб моего противника. Метнувшись в сторону, я увернулся от одного метательного орудия и впопыхах, сам того не желая, очутился на пути целого сонма других снарядов, не менее стремительных и смертоносных. Благо, в последний момент я все же сообразил, что выскочил на линию огня стоящих за воротами арбалетчиков, и ничком плюхнулся на пол.
Их реакция на мое появление не заставила себя ждать. Миг, и из грозного стрелка я превращаюсь в жалкую мишень… Любопытно, много бы нашлось поклонников у стендовой стрельбы, присутствуй в правилах этого вида спорта пункт, согласно которому промахнувшийся участник соревнования в качестве штрафа выбегал бы в поле и изображал из себя ростовую мишень?..
Стрелы пролетают надо мной и падают на пол в трех шагах позади. Останься я на ногах, больше половины вражьих болтов наделали бы во мне столько дыр, что после этого моя кожа ни сгодилась бы разве что на заплатки. Однако не время разлеживаться. Надо срочно вставать, пока я еще в силах сопротивляться…
Встать-то я, разумеется, встал, вот только не сам, а с посторонней помощью. У расшвырявшего свое оружие орка не оставалось иного выбора, как разобраться со мной классическим мужским способом выяснения отношений. Ради чего живучий гад первым делом выпнул у меня из рук штуцер, а потом сграбастал меня за шкирку, оторвал от земли и основательно встряхнул. При этом я клацнул зубами так, что едва не откусил себе язык, и взмахнул конечностями, словно тряпичная кукла. Орк же прорычал что-то невразумительное, но похожее по смыслу на «я тебя в порошок сотру», и без лишних церемоний приступил к выполнению своего обещания.
Шарахнув меня спиной о постамент ближайшей статуи, будто вяленую воблу, которую любители пива, размягчая перед чисткой, колотят о стол, чудовище подхватило мое уже бесчувственное тело второй рукой за ногу, а затем рывком подняло его над головой. Монстр мог разрешить мою судьбу множеством способов – от простого швыряния оземь до забрасывания Созерцателя на рога ближайшего каменного «минотавра», – если бы не Кастаньета. Отважно выскочив из своего укрытия, она, презрев боль в покалеченной ноге, в два прыжка настигла откатившийся к стене «Экзекутор». Затем подобрала его и, пока орк вышибал из меня дух, с отчаянным воплем кинулась на исполина, как кошка, защищающая своего котенка от напавшей на него собаки. Я, к сожалению, ничего этого уже не видел, но абсолютно уверен, что боевая ярость орков в сравнении с яростью осерчавшей баскской chica  и рядом не валялась.
Со слов Наварро, она снесла орку голову почти в упор. Монстр в этот момент размахнулся, словно собираясь проделать мной длинный «трехочковый» бросок через всю площадку. Своевременное вмешательство подруги спасло меня от такой позорной участи, однако предотвратить мое последующее падение из рук обезглавленной твари Кастаньете было уже не под силу. Но я на нее, конечно, за это не обиделся. Тем более что все равно не почувствовал, как мешком брякнулся на пол. Какие вообще могут быть обиды на того, кто, рискуя собственной жизнью, вырвал тебя из пасти голодной акулы, даже если она при этом откусила тебе ногу?

Глава 18

Долгое пребывание без сознания – роскошь, которую я мог бы позволить себе где угодно, только не поблизости от армии разъяренных орков. Виктория придерживалась аналогичного мнения и привела меня в чувство так быстро, как только смогла. Для чего ей пришлось пойти на непопулярные меры и отхлестать Созерцателя по щекам. Казалось бы, после всех пережитых мной ударов и акробатических пируэтов эта реанимационная методика встряхнет меня не сильнее, чем дробина – слона. Однако поди ж ты – не успела сердобольная Кастаньета залепить мне и пяток пощечин, как я уже смотрел на нее пусть не ясным, но вполне осмысленным взором и даже пытался возмущаться. После чего все же признал правоту Наварро и пообещал, что верну ей эти пощечины сторицей, если вдруг с подругой приключится подобная неприятность.
Прежде чем учинять товарищу терапевтическую взбучку, Викки уволокла меня за шиворот с глаз орков, которые с маниакальным упорством продолжали ломиться в ворота и пускать стрелы сквозь решетку даже тогда, когда никто из нас уже не показывался на виду. На руку нам играло то, что подступиться к воротам вплотную могли одновременно не больше трех монстров, чьего натиска для слома преграды было явно недостаточно. Остальные же по большей части оказывали собратьям чисто символическую помощь, а то и вовсе мешали им лишней толкотней. Ну и вдобавок периодически постреливали поверх голов из арбалетов – занятие, полностью утратившее смысл, как только мы перестали маячить перед вражескими стрелками.
Самый защищенный от шальных стрел уголок в святилище находился за гигантской статуей главного божества. Туда Виктория меня и оттащила, после чего усадила, прислонив к постаменту, и привела в сознание. Мне повезло, что мое пребывание в лапах монстра продлилось считаные секунды, а иначе одними ушибами дело точно не обошлось бы. Покряхтев и ощупав собственные руки-ноги, я обнаружил, что за сидящим на троне идолом имеется еще один выход: неширокий стенной проем с уходящей куда-то наверх каменной лестницей. Проследив, что я полностью пришел в себя, Кастаньета подошла к лишенной двери лестничной шахте и заглянула в нее.
– Темно. Не видно ни черта, – доложила подруга и указала на прикрепленный к стене светящийся кристалл. – Придется позаимствовать у этих «быков» одну стекляшку, чтобы шеи там не свернуть.
При упоминании свернутых шей я, поморщившись, потер свой многострадальный загривок и невольно бросил взгляд на прикрепленный к руке лок-радар сицилийцев. Затем выглянул из-за постамента и убедился, что по крайней мере пока беснующиеся за воротами орки нам не страшны. Похоже, самое время узнать, есть ли какой прок от трофейного коммуникатора или можно с чистой совестью выбрасывать его, как бесполезный балласт.
Чтобы Викки тоже была в курсе происходящего, я включил на захваченном лок-радаре голографический дисплей и для пущего удобства увеличил изображение. Устройство оказалось на поверку гораздо примитивнее стандартного коммуникатора и с крайне ограниченным набором служебных функций. Впрочем, нам от него многого и не требовалось. Была бы только возможность вызвать человека, для связи с которым сицилийцы и таскали с собой дополнительный лок-радар.
Сделать это оказалось проще пареной репы: надо было лишь активировать сенсор «Поднебесная» – единственный пункт в списке контактов интерактивного меню. Правда, соединение с адресатом произошло не сразу, а спустя почти минуту. Я уже решил, что программа коммуникатора «зависла» (проблема, и по сей день имеющая место в мире высоких технологий), но в конце концов графическая заставка режима ожидания все же пропала. На ее месте появилось изображение восседающего за столом рассерженного старика с растрепанными волосами, бородкой-эспаньолкой и длинными мушкетерскими усами, которые их носитель, судя по всему, специально зачесывал и фиксировал параллельно столешнице. Выглядело, сказать по правде, вовсе не стильно, а очень даже комично. В темноте каждый такой ус, должно быть, смахивал на торчащую изо рта незажженную сигару.
По этим анахроническим усам я и опознал креатора Платта, с которым мы не виделись почти два десятка лет. Наверняка в реальности Морган с тех пор сильно изменился и постарел, но в М-эфире он предпочитал носить все тот же дубль, что и раньше: этакий взбалмошный гений с безумными глазами, нервозным темпераментом и эксцентричными замашками. Прежде подобные Платту личности выводили меня из себя, но с годами я стал относиться к ним терпимее, а их повадки воспринимать как обыкновенные чудачества, не имеющие под собой цель намеренно оскорбить кого-либо или причинить зло. Да чего греха таить: я и сам с годами превратился почти в такого же чудака-затворника со своими заскоками, над которыми могла бы посмеяться современная молодежь. Только в отличие от Моргана я не сомневался, что мало-помалу впадаю в старческий маразм, а вот усач-креатор вряд ли когда-нибудь признал за собой такое. Гении не выживают из ума – просто к старости они становятся окончательно гениальными и, как следствие этого, абсолютно утрачивают взаимопонимание с окружающим миром.
Надо полагать, мы с Викки имели честь заглянуть в М-эфирный офис творца первого в истории симулайфа «безграничных возможностей» – Терра Олимпия, – а ныне директора самой уникальной и грандиозной свалки в мире. В расположенном позади Моргана широком окне открывалась панорама Утиль-конвейера, на голографическом дисплее по левую руку от хозяина пестрели какие-то таблицы, а справа от него торчало еще одно под стать Платту неординарное создание – большой человекообразный робот, исполняющий функции не то секретаря, не то телохранителя, не то всего лишь вычурной декорации. Что ж, прекрасно: без сомнений, мы не ошиблись адресом и «дозвонились» прямо до Поднебесной.
Визуальная связь была включена, но взор Платта был направлен не на нас, а на соседний монитор с бегущими по нему сводками, цифрами и графическими столбцами. Нам, очевидно, давали понять, что мы отвлекаем от работы серьезного делового человека, пусть даже экстравагантный облик креатора свидетельствовал об обратном. Рассматривая своего давнего знакомого и его окружение, я малость замешкался, и эта моя невольная заминка отнюдь не прибавила Моргану доброжелательности.
– Если вам нечего сказать, мистер Маранцано, значит, вы напрасно тратите мое и свое драгоценное время, – заметил Платт, продолжая упрямо игнорировать нас. – Я, кажется, попросил вас не отвлекать меня по пустякам и связаться со мной только тогда, когда вы схватите трэш-диггеров. Поэтому, если вы не готовы доложить об успехах, я буду вынужден…
– Маранцано мертв, мистер Платт, – перебил я сердитого мусорщика. – Сочувствую по поводу вашего помощника. Однако весьма любопытно, с каких это пор вы – ярый идеалист и правдолюбец – стали сотрудничать с итальянской мафией? Помнится, двадцать лет назад вы были готовы заклеймить человека позором за наличие у него в биографии даже незначительной судимости.
– Что?! – встрепенулся Морган и только теперь удостоил нас своим вниманием. – О чем вы толкуете?! И кто вы вообще такие, позвольте спросить?.. – Он, прищурившись, всмотрелся через монитор в наши лица. – Хотя погодите, я, кажется, догадался! Вы – те самые трэш-диггеры, которые проникли на Утиль-конвейер по визе «Синъэй», верно?
– В общих чертах – да, – подтвердил я, не став уточнять, кто такие эти трэш-диггеры, которыми обозвал нас хозяин Черной Дыры. Пусть хоть горшками назовет, но только вытащит нас из этой печки. Или, точнее сказать, морозильника. Ветра в подземном храме не было, но холод все равно пробирал до костей.
– Надо же, какая прелюбопытная ситуация… – Платт многозначительно прищурился и расправил свои и без того идеально торчащие усы. – Простите, я не расслышал: так куда же подевался мистер Маранцано?
– Получил в спину копье и выпал из челнока, – конкретизировал я и уточнил: – Но мы здесь совершенно ни при чем. Во всем виноваты слишком агрессивные статисты, которых мы ненароком переполошили.
Морган нахмурился, снова отвернулся ко второму монитору, затем телепатической командой очистил его от прежней информации и вывел на дисплей новую. Бегло изучив ее, он хмыкнул, сцепил пальцы в замок и раздраженно хрустнул ими. Потом забормотал под нос, разговаривая явно не с нами, а с самим собой:
– Нарвался на копье и в придачу разбил мой «Блэкджампер»! А ведь за минуту до этого уверял, что у него все под контролем… Самоуверенный итальяшка! Если сейчас вернется и начнет просить, чтобы я эвакуировал его людей, – не дождется! Пускай утонут вместе с этим мерзким городишкой! И трэш-диггеры – тоже! А то совсем обнаглели: мало того что хозяйничают здесь, как дома, так еще суются с жалобами прямо ко мне в офис! Немыслимая дерзость!.. Я прав, Людвиг?
Стоящий возле стола робот качнул своей цилиндрической головой, похожей на шлем рыцаря Тевтонского ордена, только без декоративных излишеств вроде железных рогов и плюмажа.
Руки креатора виртуозно пробежали по интерактивной панели монитора, будто Платт не произвел техническую операцию, а изобразил сложный фортепианный пассаж. Свою манипуляцию Морган завершил эффектным жестом: прищелкнул пальцами на обеих руках, что, видимо, должно было означать самодовольное «Ай да я, ай да сукин сын!».
Однако вслед за этой позерской выходкой креатора случилось еще кое-что, и это «кое-что» нам здорово не понравилось. Где-то в глубинах Утиль-конвейера произошел ощутимый толчок, породивший вибрацию, от которой пол и постамент позади меня начали мелко подрагивать. Все это можно было бы счесть очередной конвейерной подвижкой, если бы за минувшие дни мы не успели хорошо изучить характер этого систематического явления. При запуске мусороуничтожителя всегда ощущалось, как окружающий нас мир медленно перемещается в горизонтальной плоскости. Сейчас все происходило совсем иначе. Мир стоял на месте, а из его недр к нам двигалось нечто колоссальное и неумолимое. И вызвано оно было всего-навсего легким мановением руки хозяина Черной Дыры.
Викки обеспокоенно вскочила с места, словно из каменного бордюра, на котором мы сидели, в ее очаровательную попку впилась игла.
– Какого черта вы задумали, мистер Платт? – спросил я, гадая, почудилось мне или нет в бормотании Моргана обещание утопить город.
– А-а-а, вы еще здесь! – На лице мусорщика нарисовалось столь искреннее удивление, что я и впрямь чуть было в него не поверил. – Настырные вы ребята, как я погляжу! Почти как ваш приятель, этот фальшивый агентишка Маранцано! Ну чего еще вы от меня хотите, а? Чтобы я построил вам Ноев Ковчег?
Значит, не послышалось: про потоп – это он серьезно…
– Нам надо с вами поговорить о чем-то крайне важном, мистер Платт, – сказал я. – Уверяю вас, мы – не те, за кого вы нас ошибочно приняли.
– Вы – обычные наглые трэш-диггеры, – демонстративно зевнув, лениво отмахнулся креатор. – За свою жизнь я столько насмотрелся на вашего брата, что сегодня вам меня уже не провести.
– Мистер Платт, послушайте! – настаивал я. – Неужели вы меня не узнаете? Ведь это же я – Арсений Белкин! Тот самый Проповедник, которого вы однажды отказались впустить в Терра Олимпия, потому что, по вашему мнению, я был мерзким преступником!
– Вы и сейчас – мерзкий преступник! – нервно хохотнул Морган. – Конечно, я польщен, что вы еще помните название моего дебютного квадрата, созданного двадцать лет назад… или симулайфа, как они тогда назывались. Ну и что с того? Да мало ли кого я отказался впускать тогда в Терра Олимпия! Я как никто другой заботился о чистоте моего любимого перворожденного мира и уж коли отказал вам в доступе, значит, вы этого действительно заслужили! А теперь прощайте! У меня нет времени на разговоры. А тем более на разговоры с трэш-диггерами!..
И рука креатора потянулась к верхнему левому углу нашего монитора – видимо, там на дисплее Платта был отображен сенсор отключения связи…

– Но я бедняк, и все мое богатство – грезы.
Я расстелю пред вами только их.
Ступай легко – ты топчешь мои грезы…
Мои мечты…

Произнеся это, я замолчал, будучи уверенным, что опоздал и в следующее мгновение связь с Поднебесной прервется. Однако этого не произошло, а Морган так и замер с вытянутой рукой, напомнив мне канонический скульптурный образ Ленина, стоявший семьдесят лет назад практически в каждом городе и, наверное, доброй половине деревень Советского Союза. Тот самый образ, который в годы развитого социализма обязан был уметь воссоздавать в граните или гипсе каждый советский скульптор: «Верной дорогой, идете, товарищи!» Ностальгическую аутентичность ленинского образа портили лишь комичные платтовские усы да изумленный взор его выпученных глаз. А в остальном некоторое внешнее сходство у этих двух гениев разных эпох определенно присутствовало.
– Уильям Бэйтс Йетс… – молвил наконец удивленный Морган, потом убрал руку от монитора и, озадаченно нахмурившись, уставился испытующим взором мне в глаза. – Я потрясен: вам известен мой любимый поэт!.. А ведь я очень редко цитирую его вслух при посторонних… Простите, как, вы сказали, вас зовут?
– Вы могли запомнить меня под множеством имен, – ответил я. – Арсений Белкин. Проповедник. Хранитель Баланса. Арнольд Шульц…
– Постойте-ка! – Платт в возбуждении аж подпрыгнул из кресла. – Я не ослышался? Вы – тот самый Арнольд Шульц?
– Совершенно верно, – подтвердил я. – В последние годы жизни я проживал в Европе по поддельному паспорту, и потому в документах профессора Эберта меня записали под таким именем.
– Пресвятая дева! – всплеснул руками креатор. – Вот так встреча!.. Э-э-э, погодите одну минуту, герр… Шульц… – Замявшийся Морган повернулся к роботу и приказал: – Оставь меня, Людвиг!
Водруженный вместо ног на гусеничное шасси, человекообразный «терминатор» развернулся на месте, словно исполнивший строевую команду солдат, и укатил из поля нашего зрения. Взгляд мусорщика еще какое-то время провожал Людвига, очевидно, до тех пор, пока тот не покинул офис, после чего Морган вновь вернулся к прерванному разговору. Я смекнул, что он ожидается настолько конфиденциальным, что его не должны были слышать даже уши робота. Удивительно, однако, что творец не доверял своему созданию, ну да не время гадать сейчас о странностях этого усатого гения.
– Да, я вспомнил вас, герр Шульц, – признал Платт то, в чем я, в принципе, уже не сомневался. – Действительно, история, о которой вы упомянули, когда-то имела место… А теперь потрудитесь объяснить, каким ветром вас занесло сегодня в мой квадрат.
– Сначала остановите потоп, – выдвинул я встречный ультиматум. – Или хотя бы скажите, как нам от него спастись.
– Здесь я  предъявляю условия, герр Шульц, и останавливаю потопы тогда, когда это нужно мне  , а не моим незваным гостям! – отрезал властитель Черной Дыры. Впрочем, я и не рассчитывал, что наша вторая встреча окажется теплее первой. – То, что я вас узнал, еще ни о чем не говорит! Быстро рассказывайте, кто вы такие и почему за вами бегают этот Маранцано и его люди!
Хозяин – барин, а хозяин квадрата, помимо этого, для своих гостей еще и Господь Бог, так что пришлось подчиниться. Дав Викки указание, чтобы она не теряла времени и начала выламывать из настенного кронштейна светящийся кристалл, я вкратце обрисовал креатору нашу плачевную ситуацию. Хорошо, что бывший сотрудник «Терры» Платт был знаком с профессором Эбертом и его опытами по танатоскопии. Это на порядок упростило мне задачу и позволило Моргану уловить суть моей истории: мы не играли с Южным Трезубцем в «казаки-разбойники», а спасали собственные жизни с той же одержимостью, с какой делали бы это в реальном мире. Что автоматически снимало с нас часть обвинений в незаконном проникновении на территорию частного М-эфирного объекта. На нашем месте любой не тяготеющий к суициду человек поступил бы так же, как только ему представилась подобная возможность.
– Значит, вы утверждаете, что те типы, которые гонятся за вами, на самом деле принадлежат к сицилийской мафии, а не служат в отделе безопасности одной уважаемой креаторской фирмы? – переспросил Платт после того, как услыхал имя нашего главного врага – Южного Трезубца.
– Ваш Маранцано… или как его там… может работать по совместительству на обе эти организации, – резонно предположил я. – Но в первую очередь он служит картелю – это вне всякого сомнения.
На лице креатора появилось торжествующее выражение, хотя чем оно было вызвано, я понятия не имел. Что вообще можно ожидать от выжившего из ума старого гения, одного из прародителей современного Менталиберта? Щелкнул пальцами, устроил потоп, а после, приказав роботу принести чашечку кофе, откинулся в кресле и наслаждаешься грандиозным зрелищем… О, погодите-ка, а кто это там барахтается в воде?.. Эх, не успел рассмотреть, да и черт с ними. Черной Дыре без разницы, кто в нее провалится: статист или полноценный либерианец – она всеядная…
– Buon giorno, signore Tremito  ! – продолжая победоносно улыбаться, произнес мусорщик, глядя куда-то мимо нас. Можно было подумать, что к нему в офис зашел посетитель, но больше походило на то, что усатый чудак опять разговаривает сам с собой. – Здравствуйте, многоуважаемый Мичиганский Флибустьер! Какая неожиданная встреча! Значит, говорите, решили устроить в моем квадрате сафари? Да еще и М-эфирного махинатора Демиурга с собой притащили! Ай-ай-ай, как интересно все складывается! И что же теперь нам с вами делать, синьор Аглиотти? Хм-м…
– Так что насчет потопа, мистер Платт? – напомнил я о нас не ко времени задумавшемуся креатору. – Вы перекроете вентиль или нет?
– Потопу – быть! – провозгласил Морган. – Реку нельзя повернуть вспять, а отправленный на утилизацию океан и подавно. Буду с вами честен, герр Шульц: вы мне не нравитесь. И ваши друзья-итальяшки тоже. То, что вы мне поведали, безусловно, очень любопытно, но с какой стати меня должен волновать ваш конфликт с Южным Трезубцем? Выясняйте свои отношения где угодно, только не в моем квадрате! Утиль-конвейер – не место для подобных игр!
«Какого дьявола, хренов ублюдок, я тогда перед тобой распинался?!» – едва не воскликнул я, надо признать, огорошенный такой реакцией хозяина. Однако сдержался и вместо этого произнес:
– Мистер Платт, наверное, мы друг друга недопоняли, но если вы нас сейчас утопите, для нас это будет настоящий конец. Неужели вы желаете нам смерти? Ведь мы не воскреснем в Менталиберте, как наши враги, а попросту исчезнем!
– Какая невосполнимая утрата для Человечества! – с наигранным сожалением вздохнул креатор, поцокав языком и покачав головой.
Прямо как у Высоцкого: «Он, гад, над нами издевался! Ну сумасшедший – что возьмешь?» Будь я в состоянии дотянуться до Платта через голографический монитор, схватил бы этого глумливого подонка за усы и бил мордой об стол, пока его голова не приобрела бы такую же форму, как у его дебильного робота.
– Неужели вы поступитесь своими железными принципами и допустите, чтобы мафия одержала над нами победу? – не унимался я. – Вот уж не ожидал от вас такого вероломства!
– Полноте, герр Шульц! – махнул рукой Морган. – Да что вам может быть известно о моих сегодняшних принципах? Даже полиция предпочитает не вмешиваться, когда одни преступники убивают других, а моя душа при виде такой картины и вовсе ликует. Чем не способ убить бессмертную гидру, как заставить ее пожрать саму себя?.. Ладно, хватит разглагольствовать! Вы и так отняли у меня массу времени! Прощайте, герр Шульц, и прошу: не держите на меня зла! Лучше просто смиритесь с неизбежным и умрите достойно.
И Морган Платт недрогнувшей рукой разорвал связь.
– Да чтоб тебя!.. – вскипел я и в сердцах шарахнул трофейный лок-радар о стену. – Поганая тварь! Чистоплюем был, чистоплюем остался, чистоплюем и подохнешь! Тьфу!
Я плюнул на отскочивший от стены и упавший к моим ногам обломок коммуникатора и в гневе растоптал его каблуком. Пол под нами вибрировал уже довольно сильно, а в воздухе нарастал тревожный гул. Одно упоминание о грядущей утилизации океана давало понять, что сколько бы я ни напрягал фантазию, мне и близко не вообразить масштаб надвигающейся катастрофы. За минувшие дни мы с Викки вволю насмотрелись на здешние водопады – и мелкие, и крупные. Вот только даже самые титанические из них не вызывали во мне мыслей, что мы глядим на изливающийся в Черную Дыру океан. Возможно, море, но не больше. А океан… Способен ли вообще человек представить, как это может выглядеть наяву? Уверен, что даже пресловутый Большой Взрыв, из которого якобы, зародилась наша Вселенная, человеческое воображение нарисует гораздо быстрее, чем падающий в бездну океанический водопад.
– Какой злопамятный у тебя знакомый, – горестно заметила Викки, поигрывая в руке вырванным из кронштейна световым кристаллом. – Двадцать лет прошло, а все еще дуется. Видать, крепко ты ему тогда насолил… И куда теперь? Я имею в виду, куда пойдем, прежде чем отправимся в океанский круиз на край света?
– Для начала поглядим, куда ведет этот проход, и выберемся наверх, – ответил я, указав на уходящую в темноту лестницу. – Затем попробуем добежать до самой высокой точки в городе, а там будет видно. В любом случае, глупо опускать руки, пока есть силы держаться на плаву. Да и просто любопытно хотя бы раз в жизни взглянуть, как выглядит настоящий Всемирный Потоп, прежде чем утонуть в нем.
– Сроду не мечтала ни о чем подобном! – огрызнулась Кастаньета. – По мне, уж лучше застрелиться.
– Так в чем проблема? – мрачно усмехнулся я. – Патронов еще достаточно.
– Только не из твоей базуки! – категорично отмела эту идею Наварро. – Штука хорошая, но грохоту от нее… Терпеть не могу, когда уши закладывает. Особенно перед смертью. Дерьмово умирать напрочь оглохшей!.. Кстати, а почему стало так тихо?
И впрямь, нестройный хор орков, что до сего момента ревел, не переставая, смолк. Если бы не идущий из-под земли гул, в святилище и вовсе воцарилась бы полная тишина. Я выглянул из-за постамента: нет, столпившиеся перед воротами монстры как стояли, так и продолжали упорно стоять, никуда не расходясь. С одним лишь отличием – все твари дружно отвернулись от решетки и пялились в противоположную сторону. Мы наблюдали целый лес зеленых орочьих затылков и – ни одной повернутой к нам морды или нацеленной сюда арбалетной стрелы…
Сейчас оркам было абсолютно не до нас. И хоть мысли, наполнявшие узколобые головы этих тварей, представляли для меня тайну, мне казалось, что я вдруг обрел дар телепатии и могу прочесть то, о чем сейчас думает войско клыкастых чудовищ. Хотя в действительности это были не орочьи, а мои собственные мысли, терзающие мозг так, словно и впрямь некий могущественный телепат навязывал их извне с настойчивостью заевшей пластинки.
«Пора бежать… Бежать… Бежать…»
А интуиция добавляла – уже между строк, разумеется, – что если мы не начнем шевелить ногами, вскорости нам придется энергично махать руками. На наш выбор: брассом, кролем, баттерфляем или же по-собачьи, но в любом случае недолго…

…А в следующий миг святилище сотряс такой толчок, что мы с Викки тут же попадали с ног, а половина стоящих вдоль прохода статуй – с постаментов. У восседающего на троне «минотавра» откололся рог и рухнул, разлетевшись в осколки, неподалеку от нас. Просвет в арке над орочьими головами померк, словно на решетчатый потолок коллекторного зала упала чья-то гигантская тень. Монстры вновь взревели, но их многоголосый рев был практически не различим за какофонией прочих шумов, взорвавших пропитанную надвигающимся ужасом атмосферу подземелья.
Бледный свет, что пробивался сюда через арку, затмила вовсе не тень, а чудовищный водяной вал, вырвавшийся из бездонной расщелины в полу. Покинув тесное русло, стена воды взметнулась под потолок и хлынула во все имеющиеся в зале выходы. И перво-наперво, разумеется, в ворота святилища. Запруда, которую невольно соорудили столпившиеся перед решеткой орки, сдержала поток, но ненадолго. Вода быстро поднялась выше уровня арки и через несколько секунд уже била струями в оконца для цепей подъемного моста. Вдобавок к этому центральный проход расколола поперек широкая трещина, откуда также начал фонтанировать утилизированный океан, отрезавший нас от врагов непроницаемой водяной завесой. Вот только радоваться ей, как радовались мы вовремя опущенной решетке, уже не приходилось. Учиненный Платтом потоп не делал никакой разницы между нами и орками, которым, в отличие от нас, отступать было абсолютно некуда.
Мы же пока имели такую возможность, чем без промедления и воспользовались. Волна, утопившая орочью орду и ударившая в постамент главного «минотавра», успела лишь промочить нам ботинки, но темп, которым прибывала вода в святилище, не позволял больше задерживаться под землей. Освещая путь световым кристаллом, мы сигали через три ступеньки и чувствовали, как неумолимо возрастает давление воздуха в узкой лестничной шахте. Ее конец был скрыт во мраке, но зуд и постреливание в ушах явственно намекали на то, что впереди нас ждет или непроницаемая дверь, или, не дай бог, и вовсе глухой тупик. Вода двигалась по шахте, как поршень по шприцу, и потому трудно было сказать, что при неудачном исходе нас угробит: отсутствие жабр или неприспособленность к убийственному атмосферному давлению.
Все-таки дверь, а не тупик… Толстенная деревянная дверь, почти один в один похожая на окованный железом орочий щит. Заполняющая шахту вода отрезала нас от доносившегося снизу гвалта, что позволяло расслышать шипение воздуха, рвущегося наружу через дверные щели и скважину врезного замка. Будь он не заперт, дверь уже открылась бы от чрезмерно возросшего давления. Поэтому я как бежал, так, не останавливаясь, и влепил пулю прямо в замок, вышибив тот с изрядной частью косяка. Гадать над тем, что ждет нас по выходе из шахты, было некогда. Даже околачивайся там очередная орава монстров, чихать мы на них хотели. За нами ревело куда более грозное чудовище, готовое сожрать всех без разбора в придачу с городом и его окрестностями.
Лишенная запора дверь распахнулась, и мы с Викки выскочили из шахты, словно пульки из дула пневматического ружья. После чего были сбиты наземь ударившим нам в спины гейзером и окачены с ног до головы соленой водой. Можно сказать, нам повезло: Морган решил слить в Черную Дыру теплый океан, а не Северный Ледовитый. Хотя, по существу, велика ли разница, в каком из них утонуть при ныряния с километрового водопада?
Выход из подземного святилища на поверхность располагался в какой-то деревянной постройке, похожей на невысокую башню. Определили мы это, когда оказались уже за ее пределами, вынесенные волной через распахнутые ворота прямо на площадь, подобно выплеснутым из ведра утопленным котятам. У настигшего нас потока попросту не осталось сил волочить по мостовой двух человек, и он растекся вширь, теряя прежний напор, но отнюдь не иссякая. Гейзер внутри башни продолжал бушевать, а напор изливающейся из нее воды усиливался прямо на глазах.
Утираясь и отплевываясь, мы поднялись с булыжников и, хлюпая ботинками по воде, отбежали подальше от бурлящей рядом с нами стихии. И лишь тогда позволили себе осмотреться и решить, в какую сторону бежать дальше.
Как известно, причиной библейского Потопа послужил сорокадневный ливень, ниспосланный на Землю самим Господом, надумавшим покарать многогрешное человечество. Мотивы, что подвигли креатора Платта устроить нам и сицилийцам аналогичную кару, были в целом сродни мотивам Всевышнего, но технология исполнения наказания разительно отличалась. Вместо хлябей небесных Морган разверз под нами земную твердь, отчего ход нашего наводнения протекал на несколько порядков быстрее ветхозаветного. Да и выглядел этот потоп гораздо эффектнее, нежели монотонно льющий с неба дождь.
Гейзер, что бурлил рядом с нами, был отнюдь не единственной приметой надвигающегося катаклизма. Когда мы выбрались из святилища, город уже натуральным образом трещал по швам от яростно прущей из-под земли воды. Она подмывала фундаменты зданий, шутя разваливая даже непоколебимые на вид постройки. Трещины одна за другой прорезали булыжные мостовые, выпуская на поверхность все новые и новые фонтаны. Порой те вздымались высоко над крышами домов и подбрасывали в небо всевозможный хлам. Теплые океанские воды и холодный климат этого участка Утиль-конвейера породили туман, сгуститься которому правда препятствовал не утихающий порывистый ветер. Он же носил теперь вместо снега соленую водяную пыль – предвестницу готового вот-вот разлиться здесь океана.
Площадь, на которую нас занесло, была определенно центральной площадью города. Справа от нас возвышалась ратуша, оказавшаяся при внимательном рассмотрении уменьшенной неточной копией Кельнского собора без крестов. Вряд ли их сбили орки – судя по всему, такова была изначальная задумка здешнего креатора (именно отсутствие на здании религиозной символики позволило мне предположить, что перед нами все-таки правительственное учреждение, а не храм). В остальном сходство прослеживалось лишь в общих чертах. Мощный фасад с выбитым мозаичным окном был обрамлен по краям двумя высокими готическими башнями-колокольнями. Само здание ратуши было вполовину ниже их. В центре его двускатной крыши торчала третья башня с высоким шпилем – часовая. О ней я уже упоминал – это на ее покосившийся шпиль я обратил внимание при первом осмотре заброшенного города с окраины.
Замеченные мной оттуда же особняки местной знати располагались по периметру площади, залитой водой уже по щиколотку. Как я опять-таки ранее упоминал, поселение было выстроено в чашеобразной впадине, поэтому вырывающаяся из недр стихия планомерно стекалась от окраин к центру, прибывая с катастрофической скоростью. В настоящий момент город походил на опущенный в воду мелкоячеистый дуршлаг. Отправленный на утилизацию океан проникал в него через тысячи отверстий, не оставляя никакой надежды на то, что эта «посудина» удержится на плаву.
Вопреки тому что мы с Викки очутились в самом неудачном для жертв потопа месте, близость ратуши не позволила нам пасть духом. Когда вода заполнит котловину, перельется через городские стены и водопадом хлынет с яруса, ратушная крыша теоретически должна была остаться над водой. Вместе с тюрьмой, расположенной на противоположной от обрыва окраине, и пожарной каланчой. Я прикинул, что оба этих высотных сооружения будут затоплены в лучшем случае лишь до половины. Идеальным местом для спасения могла бы стать отдаленная от пропасти тюрьма, разрушить которую не сумело бы и цунами. Вот только нам при всем желании не добраться до нее против течения бегущей по улицам и вдобавок прибывающей воды. Достичь каланчи было куда реальнее, но сама она выглядела слишком уж неустойчивой, а если у нее в фундаменте еще пробьется гейзер, башне и подавно не выстоять.
Выбора у нас не имелось, и мы, промокшие и жалкие, словно пассажиры тонущего «Титаника», рванули к ратуше. Хромоногой Викки пришлось вновь опереться о мое плечо, поскольку ковылять по воде было для нее вдвойне тяжелее. К тому же под ногами постоянно путался плавающий мусор, сносимый водяными потоками на площадь со всего города. Благо идти пришлось недалеко – сотни полторы шагов, – и дорога к спасительной ратуше не отняла у нас много времени. Чего нельзя было сказать о силах. Они таяли, словно сугробы, что в прибывающей теплой воде растворялись без остатка за считаные минуты.
Я и Кастаньета прошагали примерно полпути, когда вода поднялась нам до колен, и девушка взмолилась о кратковременной передышке. Мы как раз добрели до скульптурного фонтана, расположенного в центре площади и, разумеется, не функционирующего. Мраморная скульптура представляла собой рыцаря в тяжелых доспехах, замахнувшегося мечом на лежащего у него в ногах некрупного дракона с разинутой пастью. Судя по тому, что оскалившееся чудовище смотрело точно в зенит, когда-то именно из его пасти бил в небо радующий горожан фонтан. Сегодня, когда вся площадь превратилась в одну грандиозную водную феерию, эта городская достопримечательность не вызвала у меня ничего, кроме горестной усмешки.
Передохнув полминуты, мы потопали дальше, намереваясь достичь высокого крыльца ратуши все-таки на своих двоих, а не вплавь. Ну а потом останется только выбраться на крышу или подняться в одну из двух колоколен (покосившаяся часовая башня по вполне очевидным причинам нас не интересовала) и уповать на то, что это поможет, а здание окажется столь же устойчивым, как его реальный прототип – Кельнский собор, чей почтенный возраст приближается аж к девятистам годам.
Однако неприятность, которая поджидала нас на входе в ратушу, стала для меня откровенным сюрпризом. Я полагал, что если в разграбленном городе где-то и остались невыломанные двери, то уж точно не в ратуше. Уверенность моя была ошибочной. Цельнометаллические двустворчатые ворота ратуши оказались наглухо запертыми, причем изнутри, поскольку ни навесных, ни врезных замков на них не обнаружилось. Пытаться вскрыть ратушу при помощи «Экзекутора» было все равно что рубить топориком для колки льда столетний дуб – затея в принципе выполнимая, но только при наличии неограниченного запаса времени и огромного желания заниматься бестолковой работой. Времени у нас было в обрез, отчего энтузиазм к сомнительному труду во мне и подавно не проснулся. Зато появилась идея попробовать влезть в здание через окно, тем более что за выбитыми витражами не наблюдалось никаких решеток. Единственная загвоздка: окно на фасаде располагалось на недосягаемой для нас высоте. С наскока такое расстояние может преодолеть разве что громила-орк, но не человек, тем паче хромоногий, как Викки.
– Подожди здесь, – наказал я ей, а затем, оставив «Экзекутор» на крыльце, сбежал обратно в воду и побрел к углу здания проверять, как обстоят дела с окнами на боковой стене ратуши. Вода поднялась уже до бедер, что вынуждало шагать еще медленнее и тратить на это уйму лишних сил. Я подозревал, что если мой разведывательный рейд не принесет результата, обратно мне будет легче плыть, чем идти. Поэтому решил заранее подготовиться к этому и оголился по пояс, избавившись от промокшей одежды, проку от которой сейчас было гораздо меньше, чем вреда. И хоть ветер продолжал стегать меня холодом, теплая океанская вода понемногу нагревала воздух. Такими темпами к моменту полного затопления города от зимы здесь обещали остаться одни воспоминания.
Добравшись до угла, я с удовлетворением отметил, что сводчатые окна по эту сторону ратуши проделаны ниже, чем фасадный витраж, и мне наверняка удастся подсадить Кастаньету на подоконник, после чего она спустит мне оттуда, к примеру, ремень от штуцера, и я взберусь в окно сам. Ну а ежели вдруг наши потуги окажутся тщетными, можно будет ухватиться за ветви дерева, растущего возле первого окна, и по мере прибывания воды перехватываться все выше и выше, пока та не достигнет подоконника и не позволит нам «вплыть» в ратушу. Ничего сложного, разве только у нас в запасе останется очень мало времени, чтобы сориентироваться в огромном незнакомом здании, что неумолимо погружалось под воду, словно все тот же приснопамятный «Титаник»…
Я крикнул Виктории, дабы она хватала оружие и ковыляла ко мне, тем более что поднявшаяся до пояса вода позволяла подруге передвигаться уже без посторонней помощи. Однако едва девушка, держа «Экзекутор» над головой, шагнула в воду, как город сотряс новый толчок, похожий на тот, что предшествовал первому стихийному выбросу, заставшему нас в святилище «минотавра». Только теперь подземный удар был на порядок мощнее, и, когда мы после очередного купания поднялись на ноги, затопленная мостовая под нами ходила ходуном так, будто в недрах под ней закипел паровой котел невиданных размеров. От тряски у меня застучали зубы, а мир перед глазами превратился в размытую галиматью невразумительных контуров. Я ухватился за стену ратуши, решив, что это поможет мне унять дрожь, но, поскольку огромное здание тряслось вместе с остальным миром, ничего у меня, понятное дело, не вышло. В растерянности я даже не подумал над тем, что могу шутя получить по голове обломком черепицы или кирпича и умереть в неведении, что за дерьмо опять надвигается на этот многострадальный городишко.
Тряска усилилась, и я решил, что еще немного, и у меня в голове точно «закоротит» какой-нибудь нерв или сплетутся в узел пара-тройка мозговых извилин. Но подземное «кипение» быстро сошло на нет, сменившись нарастающим низким гулом, который, впрочем, тоже не предвещал нам ничего хорошего.
Пытаясь выяснить, откуда он исходит, я взялся испуганно озираться, но вскоре тайное стало явным настолько, что его не заметил бы разве слепой. На городской окраине, за зданием тюрьмы вырастало нечто похожее на атомный гриб, а точнее, ту его разновидность, что возникает при подводных ядерных взрывах; как они выглядят, я помнил по одной старой документальной кинохронике. Еще это «нечто» напоминало раскрывание колоссального хлопкового плода или растущую шапку пивной пены… При наличии воображения можно было подобрать увиденному чуду не один десяток аналогий, но едва я обнаружил источник угрожающего шума, как утратил все сомнения относительно его природы.
Сочащаяся из-под земли вода, которая до сей поры пугала нас бурными потоками и гейзерами, являлась всего лишь цветочком в сравнении с той ягодкой, что росла сейчас у меня на глазах. Пенистый бурун высотой в три сотни метров и диаметром в половину города навис над ним миллионами тонн выброшенной на Утиль-конвейер воды. Рокочущий громовыми раскатами исполинский белый купол сначала взметнулся ввысь, после чего резко опал чуть ли не вдвое, будто брошенный на стол и растекшийся по нему большой кусок теста. Буйство водной стихии подчинялось царившим здесь привычным законам физики, и потому океан стремился вернуться в единственно приемлемую для себя форму. И вряд ли при такой массе вырвавшейся из недр воды что-то могло ему в этом помешать.
– Назад! – крикнул я и бросился к остановившейся в нерешительности Викки. – Не стой столбом! Быстро на крыльцо!
Бежать по пояс в воде было еще худо-бедно можно, но только не наперегонки с несущимся на город цунами, ревущим, как эскадрилья реактивных истребителей. Вместо того чтобы перебирать ногами, я оттолкнулся от дна и плюхнулся вперед, как принявший эстафету пловец. Затем оттолкнулся еще и еще, пока такими лягушачьими скачками не достиг ратушной лестницы, затопленной уже больше чем наполовину. Наварро вернулась на крыльцо раньше меня, но взобрались мы на него почти ноздря в ноздрю. После чего я ухватил подругу за плечо и потянул ее к запертым воротам.
В них, как ни парадоксально, и заключалась сейчас наша единственная надежда на спасение. Чтобы отворить снаружи огромные створы ратушных ворот – тогда, когда они не были заперты на засов, – нужно было потянуть за два железных кольца, настолько массивных, что казалось, их нарочно отливали для могучих дланей будущих захватчиков города – орков. В нашем случае размер этих колец тоже играл нам на руку, причем в буквальном смысле слова.
– Делай как я! – стараясь перекричать рев надвигающейся стихии, проорал я Виктории, а затем, перекинув отобранный у нее штуцер за спину, продел руку в одно из колец до самого плеча, приковав себя таким образом к воротам ратуши. Кастаньета могла пока лишь догадываться, зачем я это сделал, но как бы то ни было, без промедления последовала моему примеру. Свободной рукой я крепко обнял подругу за плечи, а она в свою очередь без подсказок ухватилась за мой брючный ремень. Не сойди окружающий нас мир с ума, наверное, со стороны мы напоминали бы влюбленную парочку, замершую в нерешительности на пороге церкви. Никто бы и не подумал, что через мгновение он узрит на этом месте горячечный кошмар художника Айвазовского, точно переименовавшего бы после такого видения свой «Девятый вал» во что-нибудь менее одиозное, наподобие «Море волнуется».
– Задержи дыхание! – Последнее, что успел крикнуть я Кастаньете перед тем, как нас поглотила ревущая пучина. Времени попрощаться уже не оставалось, поэтому мне пришлось сказать Викки «прощай» мысленно. По ее ответному взгляду я догадался, что она думает о том же…
А затем мчащийся с ураганной скоростью водяной вал накрыл город, как прибойная волна накрывает песчаные замки, сооруженные у самой кромки пляжа. Миг, и из всех зыбких построек остаются лишь жалкие остатки тех, на строительство которых было израсходовано больше всего песка. Остальные же исчезают бесследно, что, впрочем, не дает первым никакого преимущества над вторыми, ибо следующая волна полностью устраняет разницу между теми и другими…

Глава 19

Устремившийся к обрыву океан атаковал ратушу с тыловой стороны, что нас и спасло. Удар пришелся в противоположный торец прямоугольного строения и развалил его практически на треть, но этим нанесенный ему стихией ущерб и ограничился. Скорость волны была огромной, но ее высота не превышала тридцати метров, так что полностью накрыть главное городское здание ей не удалось. В ратуше обрушилась задняя стена, половина крыши, а торчащая из нее часовая башня накренилась сильнее, однако каким-то чудом не упала. Обе фасадные башни и примыкающая к ним часть постройки тоже выстояли, оградив нас от ревущего водяного вала и последующего падения в Черную Дыру.
Ясное дело, что выйти сухими – во всех смыслах – из этой передряги нам не довелось. Подобный атомному грибу, выброс воды был не кратковременным, а являл собой рождение этакого колоссального родника. Пусть он был еще не океанических масштабов, но выглядел гораздо внушительнее, чем те гейзеры, что стали первыми ласточками грядущего потопа. Уровень воды на затопленной территории вмиг повысился примерно в тридцать раз, а добравшийся до края яруса прежде сумбурный поток обрел наконец упорядоченное течение.
Разумеется, все эти подробности мы выяснили не сразу – много ли вообще узнаешь об окружающем мире, стоя на самом дне непроглядно-мутного потока воды? Монументальное здание обезопасило меня и Кастаньету от прямого удара стихии, но хлынувшие на нас справа и слева, а затем сомкнувшиеся над нами водные массы вмиг образовали за ратушей зону турбулентных течений – примерно такую, что образуется в кильватере быстро движущегося судна. Находиться в этом хаосе, да еще будучи погруженным с головой в воду, было невыносимо. Нас с подругой мотало из стороны в сторону, того и гляди норовя оторвать от поручней и разметать куда попало, лишив последней надежды на спасение. Не вцепись мы – потенциальные утопленники – в воротные кольца, как в ту пресловутую соломинку, очевидно, в жизни больше не вдохнули бы ни глотка воздуха, отправившись в короткое свободное плавание по воле стихии.
Затем, когда волна схлынула, а течение потока пришло к некоторому единообразию, турбулентные завихрения в «кильватере» ратуши перестали играть нами, словно невесомыми мормышками. По сильному давлению на барабанные перепонки стало понятно, что мы находимся под внушительным слоем воды, и если нам не хочется разделить участь тургеневской Му-Му, пора срочно побеспокоиться о подъеме на поверхность, какие бы катаклизмы там сейчас ни происходили. И пускай недолгое пребывание под водой пока не причиняло мне особых неудобств, медлить со всплытием было нельзя. Оно также требовало от нас усилий и как следствие этого – повышенного расхода драгоценного кислорода.
Я взял Викки за рукав и насильно вытащил ей руку из кольца, после чего заставил подругу вцепиться мне в пояс уже обеими руками. Потом сам освободился от кольца, перехватился за верхний воротный шарнир и, упираясь в узорчатые барельефы, приступил к восхождению. Умница Викки быстро сообразила, что от нее требуется, и, не желая чувствовать себя обузой, тут же взялась энергично помогать мне, подтягиваясь за выступы и отталкиваясь от стены ногами, при этом, однако, продолжая придерживаться за выданную ей страховку.
Можно было поступить иначе и попросту всплыть со дна, не осложняя себе задачу скалолазными выкрутасами. Но я все-таки предпочел этот вариант, поскольку он придавал мне уверенности в том, что нас не унесет на стремнину внезапным порывом течения. Пусть оно и пришло в относительную стабильность, доверять вероломной стихии я отказывался наотрез.
Мало-помалу мы добрались до разбитого витража, как выяснилось, уже полностью скрытого под водой. Тронув Викки за плечо, я дал ей понять, что намереваюсь влезть в окно и продолжить всплытие по внутренней поверхности фасада. С той стороны турбулентные завихрения были не столь опасны. Я почувствовал бьющее из проема течение и прикинул, что в ратуше оно нам будет не вредить, а помогать, не позволяя отдалиться от путеводной стены. Только теперь недостаток кислорода дал о себе знать в полной мере, но, глянув вверх, я даже сквозь мутную воду разглядел, что плыть осталось считаные метры.
Первые глотки вожделенного воздуха мы совершили под нависающим над нами расписным сводом, что всего три минуты назад служил потолком огромного зала, а теперь – низкой крышей огороженного каменными стенами бассейна. Страдай я клаустрофобией, наверняка впал бы в панику от пребывания в таком безысходном месте, покинуть которое, на первый взгляд, можно было лишь тем рискованным способом, каким мы сюда попали. Но, отдышавшись и осмотревшись, я обнаружил выход из замкнутого пространства затопленной ратуши – не сказать, что удобный, но по крайней мере не требующий от нас изображать из себя дайверов-экстремалов.
Тыловая часть крыши, которую прежде подпирала снесенная волной стена, обвалилась не до конца и теперь свисала над водой, полностью утопив в ней лишенный опоры край. Шаткая полуразрушенная конструкция раскачивалась от бьющего в нее течения, и было очевидно, что в таком состоянии ей долго не продержаться. Однако лучшего места для того, чтобы выбраться на крышу ратуши, чем погруженный в воду черепичный скат, было не сыскать. Нам следовало поспешить, пока поток не отрезал для нас наиболее легкий путь к цели. В противном случае пришлось бы опять заниматься опасным нырянием и поиском в мутной воде выхода в какую-нибудь из колоколен. Понятно, что таковые выходы внутри здания имелись, вот только интуиция подсказывала мне, что расположены они у самого дна, возле главного входа в ратушу. Нырять на такую глубину, да еще без гарантии на успех было сущим самоубийством. Как, впрочем, и вся наша затея скрыться от сицилийцев в рукотворном аду креатора Платта.
Проклятье! Похоже, судьба нарочно подарила Арсению Белкину полтора десятка лет безбедной жизни, чтобы в один прекрасный… вернее, мерзкий день выплеснуть мне на голову все не пережитые мною за это время приключения и посмотреть, как я с ними расправлюсь. Зрители должны быть в восторге от такого шоу. Интересно, сильно ли упали на нас ставки, когда хозяин Утиль-конвейера решил проверить меня и Викки на водобоязнь?
Насколько мощным был поток за пределами ратуши, неизвестно, но внутри его напор сдерживался фронтальной и боковыми стенами. Вместе они образовывали искусственную заводь, где можно было плыть в любую понравившуюся сторону, даже против течения. Чем мы и занялись, как только почувствовали, что подкопили сил для очередного спасительного рывка. Что творилось снаружи, мы тоже понятия не имели. Но уровень воды, поднявшийся за время нашего плавания по поверхности аж на полметра (я определил это по уходящим под воду настенным росписям), давал понять, что города как такового больше не существует. А если потоп не ослабнет, то через полчаса изливающийся в Черную Дыру океан доберется и до верхушек колоколен. Но так или иначе наши жизни оборвутся не в этом мокром каменном гробу, а в более романтичном месте.
Кое-как выбравшись на провисшую крышу – вылезать из воды по намокшей и скользкой черепице было тем еще мучением, – мы вскарабкались на конек и, напрочь выбившись из сил, уселись на нем неподалеку от покосившейся часовой башни, чей шпиль оторвался и с громким всплеском канул в пучину, когда мы подплывали к «сходням». Отсюда до непоколебимых колоколен было рукой подать, и мы могли даже выбирать, к какой из них направиться. Все, что от нас требовалось, это расколотить башенное окно и, проявив немного сноровки, забраться в него прямо с крыши, примыкающей к одной башне торцом правого ската, а к другой, соответственно, торцом левого.
Наши посиделки на коньке пора было прекращать. С каждой минутой утопленный край крыши погружался в воду все больше и больше, отчего вызванные течением колебания только усиливались. Дрожал, не переставая, не только провисший скат, ходящий туда-сюда, будто китовый плавник, но также уцелевшая часть конструкции и даже накренившаяся часовая башня. Не исключено, что каркас перекрытий все-таки выдержит вибрацию и не рухнет в ближайшие полчаса, однако если часовая башня вздумает упасть, она неминуемо утянет за собой всю крышу целиком. А вместе с ней и нас – неудачников, сошедших с дистанции в двух шагах от цели…
Впрочем, спешка спешкой, а не обратить внимание на полностью преобразившийся пейзаж было никак нельзя. К сюрреалистическим композициям, что открывались в квадрате Платта почти на каждом шагу, нам привыкать не приходилось. Поэтому разлившееся на месте средневекового городка море не стало для меня откровением, как, например, та же груда Эйфелевых башен; в данный момент она торчала вдалеке этаким шипастым горбом вынырнувшего из воды стального левиафана. Насколько широко раскинулась водная гладь, определить было нельзя – мешала скрывающая горизонт туманная дымка. По идее, океан должен был затопить пустыню и плескаться сейчас у подножия напирающего на Финляндский вокзал вулкана. Но это если опять же мерить здешние реалии привычными мерками. В действительности потоп мог с равным успехом и разлиться по Утиль-конвейеру на многие сотни километров, и быть загнанным из соображений безопасности в какое-нибудь незримое искусственное русло – мало ли, что взбредет на ум директору Свалки Миров.
Из-за того что безбрежный водоем вокруг нас обладал мощным течением, чудилось, будто это наша ратуша бороздит его, словно потрепанное бурей морское судно. Буруны на утопленном краю крыши и отчетливый кильватерный след за фасадом лишь усиливали эту стойкую иллюзию. Помимо уже упомянутого мной стального левиафана, параллельным с нами курсом «рассекала волны» только городская тюрьма, на чьей торчащей из воды плоской крыше метались несколько чудом спасшихся орков. Иных надводных ориентиров на обозримом пространстве не наблюдалось. Я рассчитывал обнаружить в их числе пожарную каланчу, но она, как оказалось, не была рассчитана на удар цунами и сейчас покоилась на дне мутного потока вместе с руинами прочих городских зданий.
Несмотря на то что край циклопического водопада находился от нас совсем недалеко, его грохот звучал приглушенно и проигрывал клокотанию «атомного» гейзера, расположенного от ратуши примерно на таком же расстоянии. Теперь ему приходилось пробиваться из-под толстого слоя воды, и потому адский фонтан выглядел уже не так внушительно, как при прорыве из недр Утиль-конвейера. Будь я романтиком, то сравнил бы этот могучий двухсотметровый бурун с гигантским цветком лотоса. Но поскольку мое мрачное настроение было далеко от поэтического («утопическое» – вот, пожалуй, самое верное определение настроению потенциального утопленника), я окрестил вулканоподобный гейзер оскорбительным прозвищем «гребаный бульбулятор». И вдобавок попросил его заткнуться, на что он, естественно, никак не отреагировал.
Водопад не удостоился чести получить от меня название, даже негативное, хотя он тоже этого заслуживал. А все потому, что кроме приглушенного шума и вздымающейся над обрывом водяной пыли мы больше ничего не видели. Всему виной был ракурс, в котором нам пришлось смотреть на падающий в бездну океан, – самый неудачный ракурс из всех, какие только существуют для созерцания подобных чудес природы. С таким же успехом можно было любоваться Ниагарским водопадом, привязав лодку посреди Ниагары километром вверх по течению от этой легендарной достопримечательности. Не сказать, что я огорчился по этому поводу – во время нашего отпуска мы с Викки вдоволь насмотрелись на сливаемые в Черную Дыру реки и моря. Но все равно, было немного обидно очутиться в центре этого грандиозного действа и не увидеть его самой драматичной детали… В смысле, не увидеть в качестве зрителя – при падении с водопада нам уже вряд ли удастся трезво оценить его масштаб и суровую красоту.
– Хватит рассиживаться, – бросил я подруге, после чего встал с конька и снял со спины «Экзекутор», раздумывая, как с ним поступить. В подсумке оставался последний магазин, и хоть я был уверен в том, что патроны ни в нем, ни в штуцере не отсырели – гарантия создавшего их М-эфирного оружейника, – отныне мое излюбленное оружие превратилось в бесполезную ношу. Единственным нашим врагом поблизости оставался низвергающийся в Черную Дыру океан, угрожать которому «Экзекутором» являлось чистой воды сумасшествием. Будь на моем месте пророк Моисей, слово которого, согласно Святому Писанию, могло заставить расступиться морские воды, он бы, наверное, сумел укротить нашу грозную стихию. Конечно, в Менталиберте Созерцатель тоже считался в некотором роде чудотворцем, вот только дальше информационного шпионажа мои чудеса, к сожалению, не распространялись. А на Утиль-конвейере – территории полновластного здесь божка-мусорщика Платта – цена моим скромным талантам была и вовсе ноль.
Приплыли, одним словом. Или, если быть точным, вот-вот приплывем…

Насколько же судьбоносными бывают порой некоторые мгновения нашей жизни! Надумав избавиться от балластного штуцера, я собрался утопить его после того, как расстреляю в качестве прощального салюта оставшиеся патроны. И утопил бы, можете не сомневаться, кабы на нас не нагрянула очередная напасть, причем оттуда, откуда я ждал ее в последнюю очередь. Для полного счастья, как мрачно шутят в подобных случаях русские.
Гадая, в какую башню сунуться, я решил пальнуть из «Экзекутора» в каждое из доступных нам окон, чтобы не разбивать их голыми руками. Однако едва я вскинул штуцер, как узкий мозаичный витраж в стене левой башни разлетелся на осколки без моего участия и вообще, на первый взгляд, без какой-либо очевидной причины. Впрочем, через мгновение она все же прояснилась в виде автоматной очереди, загрохотавшей из выбитого окна. Не исключено, что вместе с грохотом до нас долетели бы и пули, но стоящий за непрозрачным витражом стрелок не мог открыть прицельный огонь до того, как уничтожит эту преграду. Поэтому первую свою очередь автоматчик выпустил наугад. Она прошла левее нас с Викки и ударила в часовую башню. А я аж присел от неожиданности, поскольку даже не припоминал, когда в последний раз выбранная мной, казалось бы, безобидная мишень наносила по мне превентивный удар.
К счастью, после всех побоищ с орками и заплывов с препятствиями наши инстинкты не притупились от усталости, и потому, как только неподалеку от нас вдруг загремела канонада, мы моментально кинулись в укрытие. Надежность его оставляла желать лучшего, но наиболее подходящей защиты от пуль, чем часовая башня, поблизости было не сыскать. Тем паче автоматчик уже обнаружил наше присутствие и теперь стрелял по нас короткими очередями, каждая из которых имела все шансы угодить в цель.
– De puta madre  !!! – плюхнувшись на черепицу рядом со мной, выругалась Кастаньета с такой экспрессией, словно у нее на языке взорвалась связка петард. – Que te follen, hijo de сabra  !
Я воздержался от столь эмоциональных комментариев, хотя мне тоже было что добавить к словам подруги. Вместо того чтобы обложить неведомого противника бранью, я предпочел выглянуть из-за угла башни и выяснить, в какое дерьмо мы вляпались на финишной прямой нашего головокружительного забега.
Тут уже никаких сюрпризов не было. Стрелок старался держаться в темном проеме окна, но несмотря на это его принадлежность к сицилийским псам не подлежала сомнению. Все они были облачены в однотипные административные комбинезоны, дабы в суматохе не перепутать своих бойцов со статистами. А когда этот ублюдок прекратил стрельбу и прокричал что-то на кодированном итальянском (этот М-диалект был недоступен вживленным в наши дубли универсальным переводчикам), это лишь подтвердило мою догадку и пролило свет на другую тайну – почему ворота ратуши оказались заперты изнутри. Ничего сверхъестественного: пока мы с Викки путешествовали по городской канализации, выжившие при падении «Блэкджампера» макаронники успели добежать до центра и забаррикадировались в неприступном здании, ожидая либо подмоги, либо, в случае отсутствия у них других средств связи с Платтом, у моря погоды. В итоге море, выскочившее из-под земли, как черт из табакерки, продинамило с погодой не только нас, но и макаронников, ибо в противном случае их бы отсюда уже эвакуировали.
Выходит, креатор не солгал: он и впрямь разобиделся на хозяйничающих в его квадрате визитеров, пусть и легальных, и вынудил их и нас выживать по единому принципу: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих!» И надо ж было так случиться, что наши пути пересеклись именно в этом месте, которое по праву могло считаться нашим с Викки последним М-эфирным пристанищем!
Я понял, что враг здесь не один, когда он начал вести громкие переговоры с приятелями на своем родном кодированном языке. Обращайся стрелок к нам, он бы, безусловно, выражался куда доходчивее. Орал он долго – не меньше минуты, – то и дело прерываясь, чтобы выслушать короткие отклики. Нескончаемый шум воды мешал разобрать по голосам, сколько макаронников засело в башнях – возможно, двое, а возможно, и больше.
– Поняла что-нибудь? – осведомился я у Виктории, которая немного кумекала по-итальянски.
– Твердят что-то про выкуривание, – ответила сквернословка, прикусив язык и обратившись в слух. – Про поганую сучку… то есть про меня. И вроде бы еще что-то про пустую башню.
– Ты уверена насчет башни? – переспросил я, рассматривая украдкой правую колокольню. Если там тоже находятся сицилийцы, сейчас они вместе с левофланговой группой поднимутся на смотровые площадки своих башен и откроют по нас с высоты перекрестный огонь. То-то жаркая выдастся баня, учитывая, что вода продолжает прибывать, а нам совершено некуда бежать из нашего ненадежного укрытия.
– Издеваешься: «уверена»! – фыркнула Кастаньета. – Да я тебя кое-как слышу, а ты хочешь, чтобы я блеянье этих cabrones  переводила!.. Но что-то такое про башню они точно говорили.
– Про пустую башню! – нетерпеливо заерзав, уточнил я. – Не иначе, макаронники захватили только одну из них и теперь хотят помешать нам занять соседнюю. Ратуша затоплена, и попасть во вторую колокольню они могут только тем же путем, что и мы, – через окно у торца крыши. Будем надеяться, что я прав… А ну-ка проверим, какой острый у тебя слух.
Высунув украдкой из-за угла штуцер, я нацелил его на мозаичный витраж правой башни и спустил курок. Если за этим окном также притаился вражеский стрелок, ему однозначно не поздоровится…
Проведенная мной разведка боем дала вполне оптимистичные результаты. Безусловно, они могли быть ошибочными, но являйся я членом этой банды и сиди сейчас во второй колокольне, непременно счел бы ее обстрел подготовкой противника к штурму и открыл ответный огонь. Который в результате и был открыт, но не из той башни, какая подверглась атаке, а из соседней. Загнавший нас в укрытие сицилиец прекратил отдавать распоряжения и возобновил стрельбу, только уже не в одиночку, а при поддержке напарника. Как и предполагалось, второй башенный оккупант взобрался на площадку под шпилем и тоже начал поливать наше убежище автоматными очередями. Нам пришлось еще плотнее вжаться в стену, поскольку пули засевшего на верхотуре макаронника летели по опасной траектории и крошили черепицу всего в паре шагов позади нас.
И ладно бы только пули – эту неприятность мы скрипя зубами еще могли пережить. Однако, высыпав нам на головы очередную порцию свинца, противники обменялись репликами, в коих отчетливо прозвучало слово lanciabombe  , понять которое я сумел даже без перевода Кастаньеты. Кто из вражеской парочки собирается учинять «бомбежку», тоже было в принципе ясно – самую выгодную позицию для такого удара занимал второй стрелок. Он и без гранатомета олицетворял для нас всевидящего ангела-истребителя, а с той пушкой, о какой сейчас вели речь макаронники, мы и вовсе готовились ощутить на себе седьмую Кару Египетскую. С тем лишь отличием, что уготованный нам град имел искусственное происхождение и был чреват куда более фатальными последствиями, нежели его природная разновидность.
Никакого вражеского шевеления в правой башне не наблюдалось. Это укрепило меня в мысли, что Кастаньета не ослышалась и вторая колокольня действительно пустует. Вряд ли ее стены гарантировали нам надежную защиту от гранатометных выстрелов, но в любом случае фасадная башня не рухнет после первого же попадания гранаты, как это могло произойти с уходящей под воду крышей.
Бросив мимолетный взгляд на убежище противника, я обнаружил, что стрелок на смотровой площадке отложил автомат и взял в руки компактную ракетную установку – возможно, ту самую, из которой сицилийцы пытались обрушить на нас завал из Эйфелевых башен. Находящийся внизу напарник гранатометчика готовился его подстраховать и уже вскинул оружие, дабы открыть заградительный огонь и пресечь любые наши поползновения.
– Хрена с два! – процедил я, разряжая навскидку остаток ружейного барабана в укрывшегося за разбитым витражом автоматчика. Времени на точный выстрел не оставалось, поэтому пришлось компенсировать это плотным огнем. Стрелять в гранатометчика не было резона – ублюдок сидел слишком высоко, чтобы дотянуться до него из штуцера. Поэтому я решил пойти по пути наименьшего сопротивления: атаковать прикрывающего макаронника и, пока его приятель наводит ракету на цель, совершить героический прорыв в пустующую башню.
Обидно, что ни одна из полудюжины моих пуль даже не задела врага. Зато учиненный мной маленький свинцовый шквал вынудил сицилийца отшатнуться от окна и предоставить нам несколько мгновений форы. Когда же он вновь вернулся на позицию, мы с Викки уже выскочили из-за часовой башни и, пригнувшись, неслись во весь опор по правому скату – тому, который почти не простреливался автоматчиком. Бежать приходилось едва ли не по кромке воды, что продолжала прибывать и неумолимо уменьшала торчащую над ее поверхностью «призму» двускатной крыши. Полностью уйти с линии огня нам не удалось, и наши головы все равно маячили над коньком, но так или иначе теперь макаронник стрелял, фигурально выражаясь, по тарелочкам, а не по бегущим кабанам. Что, естественно, было не в пример сложнее даже при ведении автоматического огня, а особенно когда неподалеку еще и гремят взрывы.
Выпущенная со смотровой площадки ракета прочертила в воздухе дымовой след, врезалась точно в накренившуюся башню и взорвалась, вырвав из нее внушительный кусок. К счастью, мы вовремя заметили летящий снаряд и попадали ниц, поскольку не успели отбежать достаточно далеко от покинутого нами укрытия. Угоди ракета ниже, и нас захлестнул бы вихрь каменных осколков, но сейчас все они прошли поверху, осыпав нам на головы лишь безобидное крошево. Основная же масса обломков промчалась вперед и загрохотала по черепице у нужной нам колокольни.
Впрочем, одним этим взрывом дело не обошлось. Вскочив на ноги, я оглянулся и с ужасом обнаружил, что часовая башня стремительно заваливается в сторону снесенной цунами стены. То, что каменная громада падала не на нас, а на поврежденный участок крыши, являлось слабым утешением. Провисший край ската все еще оставался неотделимой частью каркаса, и падение башни могло повлечь за собой его полное разрушение.
Забыв об осторожности, я и Кастаньета припустили к цели во все лопатки. Но насколько бы резво мы ни бежали, часовая башня все равно грохнулась в воду до того, как мы достигли противоположного края крыши. Автоматчик, что перебрался было через подоконник – мы уже практически покинули сектор обстрела этого сицилийца, и ему пришлось выбираться наружу, чтобы не упустить нас, – рванулся назад, да поздно. Прежде чем утонуть, башня шарахнула по крыше с такой силой, что она тут же развалилась, как пустая картонная коробка – от хорошего пинка. Не успевший сигануть назад, в окно, макаронник не удержал равновесие и покатился по скату, что теперь почти на две трети провалился под воду. Устоять на крыше – а точнее на том, что от нее осталось, – после такого катаклизма стало попросту невозможно.
Сицилиец бултыхнулся во взбудораженный упавшей башней поток, но едва голова неудачливого автоматчика показалась над водой, как сверху на него сошла лавина из черепицы, что не улежала на покосившейся обрешетке и посыпалась вниз, подобно сброшенной чешуе какого-нибудь морского змея. Не успел вынырнувший враг набрать в грудь воздуха, как тут же был погребен под многотонным обвалом, увернуться от коего барахтающийся в воде человек уже не мог.
Скат, по которому бежали мы, накренился не единым махом, а лишь после того, как совершил несколько трескучих «агонизирующих» рывков. Крыша то уходила у нас из-под ног, то возвращалась на место, вынуждая бороться за право удержаться на ней и не свалиться в бурлящее под нами течение. Несколько раз за это время мне казалось, что все кончено, и столько же раз на смену отчаянию приходила новая надежда. Не иначе, сам Всевышний жонглировал нашими судьбами, как шариками, и, похоже, ему самому было крайне интересно, хватит ли у него ловкости не выронить эти шарики из рук и довести свой цирковой номер до конца.
Хвала божественному жонглеру, он не опростоволосился. Наши судорожные попытки сохранить равновесие на раскачивающейся, словно прыжковый трамплин, обрешетке увенчались-таки победой – зыбкой, но все-таки заслуженной. Накренившийся скат стряхнул с себя пару рядов черепицы, оголив находящиеся под ней грубые некромленые доски. Щели между ними позволили нам ухватится за обрешетку, как за стремянку, и таким образом не очутиться в воде, когда сбросивший черепицу скат треснул в последний раз и замер в относительном покое. Угол его наклона к поверхности воды был примерно таким же, как у поднятого пролета разводного моста. Не сказать, что нам было удобно висеть над стремниной в таком положении, но если прикинуть, что сталось бы с нами, повтори мы судьбу заваленного черепицей макаронника, я был готов стерпеть и не такие неудобства.
К сожалению, в пылу борьбы мне пришлось выбросить в воду штуцер, а иначе я ни за что не ухватился бы за обрешетку и отправился бы в пучину следом за «Экзекутором». Осознав, что мы с подругой пока еще живы и не плывем к водопаду, я совершил несколько глубоких успокаивающих вдохов и, швырнув вслед штуцеру подсумок с последним магазином, задрал голову и глянул вверх. После чего чертыхнулся, бросил Викки «вперед!» и покарабкался по обрешетке к маячившему над нами оконному проему пустой башни.
Спешка моя была вызвана не только зловещим скрипом оседающей в воду крыши, но и суетой вражеского гранатометчика, все еще торчащего на смотровой площадке своей колокольни. Для него не составляло труда расстрелять нас из автомата, но, похоже, макаронник был одержим идеей разнести нас из ракетной установки; страшная казнь загнанных в ловушку жертв – неплохая компенсация за все те лишения, что пришлось испытать последнему выжившему головорезу в ходе нашей поимки. Единственное, что препятствовало сицилийцу осуществить расправу сей же момент, – неудобная траектория для пуска ракеты. Чтобы сделать это, стрелку требовалось пальнуть из гранатомета почти вертикально вниз, а перед этим опасно свеситься со смотровой площадки. Пока же враг пристраивал на плече несподручное для такой стрельбы оружие, нам с Викторией нужно было кровь из носу успеть вскарабкаться по обрешетке до нужного окна. Тоже, надо заметить, не самое легкое занятие, особенно после пережитой накануне чехарды злоключений.
Я загривком чуял, как прищуренный глаз гранатометчика ловит нас в оптический прицел своего орудия. Мы с Викки лезли вверх по неструганым доскам, выбиваясь из сил, но все равно расстояние до окна сокращалось очень и очень медленно. Если у сицилийца имелись под рукой камни, он мог вообще не тратить ракету, а пришибить нас булыжниками, от которых мы при всем старании не увернулись бы. Впрочем, головорезу не было резона экономить боеприпасы, поскольку кроме нас, иных врагов у него поблизости не осталось.
Однако он мешкал. Выстрел, который должен был, по идее, сейчас прогреметь, не раздавался, хотя я отчетливо видел, что гранатометчик уже занял позицию на парапете смотровой площадки и уверенно держит цели на мушке. Чего же он телится? То, что макаронник внезапно передумал нас убивать, это вряд ли. Выжидает, пока мы подползем к самому окну, чтобы казнить жертв, когда они будут всего в полушаге от спасительного рубежа, на пике своей надежды? Да, такая изощренная манера мстить очень даже в духе сицилийских мафиози. И впрямь обидный выдастся исход у нашего долгого безостановочного бегства…
Поглядывая на изготовившегося к стрельбе врага, я приотстал, пропустив Кастаньету немного вперед, и потому проморгал момент, когда она вдруг совершила резкий рывок к цели. И откуда в подруге только взялись силы? Я заметил лишь мелькнувшие у меня перед носом ботинки Наварро и подивился открывшемуся у нее второму дыханию.
А затем до меня донеслись ее же крики и ругань, оборвавшиеся после звука хлесткой пощечины, которую не заглушил даже неутихающий шум гейзера и водопада…
Вмиг все встало на свои места: и удивительная резвость подруги, насильно втянутой за шиворот в окно, и подозрительное замешательство гранатометчика, не желающего взрывать ракету вблизи притаившихся в засаде собратьев, и нарочито громкие переговоры врага, в которых упоминалась якобы пустующая башня… Сицилийцы намеренно разыграли этот спектакль, чтобы поскорее заманить нас в ловушку и прикончить, не дожидаясь, пока за них это сделает потоп. Разве только они малость переусердствовали: не рассчитали крепость поврежденной крыши, ненароком прикончили своего приятеля и чуть было не сорвали собственный план, но в результате он так и так выгорел. Мы проделали этот долгий путь, чтобы вернуться к его началу, сведя на нет все наши усилия по спасению собственных жизней. С тем же успехом мы могли сдаться макаронникам, когда они только переступили порог Храма Созерцателя, и избавить себя от бессмысленной суеты и наивных надежд на будущее.
Я рванулся было на выручку схваченной Кастаньете, но тут же наткнулся лбом на нацеленный мне в лицо автоматный ствол.
– Не так шустро, pezzo di merda  ! – остудил мой благородный порыв держащий меня на прицеле громила-сицилиец. Я послушно замер на месте. Доносившиеся из окна звуки ударов не прекращались, а значит, в правой башне нас караулило как минимум двое противников. Эх, не вовремя я обронил оружие. Пусть не вызволил бы Викки из западни, так хотя бы попытался – все более достойный проигрыш, чем такой.
– Нам плевать, что ты за членосос и кем тебе приходится эта incazzata cagnetta  , – продолжал макаронник, небрежно кивнув на избиваемую где-то позади него Наварро. – Ты влез не в свое дело, но лично против тебя мы ничего не имеем. Поэтому выбирай: остаешься со своей потаскушкой или получаешь пулю. Учти, что в твоем случае быстрая смерть – это очень щедрый подарок. Советую воспользоваться им, потому что второго такого предложения не будет.
– Премного благодарен, но я, пожалуй, останусь, – отклонил я столь заманчивое предложение Южного Трезубца. – Наверное, вы еще не в курсе, но креатор Платт на всех нас сильно обижен и не пришлет сюда эвакуатор. Через двадцать минут и мы, и вы отчалим от этой башни прямиком в Черную Дыру. Так какой мне смысл уплывать туда мертвым? Не знаю, как вам, а мне всегда хотелось хотя бы раз в жизни нырнуть с Ниагарского водопада.
– Твое право, – пожал плечами головорез. – Только не думаю, что через двадцать минут ты вообще сумеешь думать о чем-нибудь, кроме молитв. Я оставил тебя в живых не за тем, чтобы ты радовался жизни, а совсем наоборот. Но ты сам напросился, так что не обессудь…
Сказав это, громила-сицилиец бесцеремонно перетянул меня за шкирку через подоконник в башню и, не дав подняться с пола, прострелил сразу оба колена…

Глава 20

Настроение у только что воскресшего в Менталиберте Доминика Аглиотти было отвратительное. Всего четверть часа назад он был пронзен насквозь здоровенным зазубренным копьем и сразу после этого выпал из летящего «Блэкджампера» на крышу находившегося внизу дома. Неприятность выдалась вдвойне досадной, поскольку из всей охотничьей команды, что вылетела на перехват беглецов, Тремито оказался первым, кому пришлось покинуть игру в этом ответственном раунде. В прошлый раз, помнится, когда Доминик со товарищи настигли мерзкую cagnetta  в церкви великомученика Пантолеона, Аглиотти остался единственный, кому посчастливилось избежать Полосы Воскрешения. Сегодня все произошло с точностью до наоборот, причем в до обидного неподходящий момент, когда сицилийцы только-только отыскали прячущихся жертв и готовились схватить их, как хватают ястребы запутавшихся в траве цыплят. И если бы не эти зеленые двуногие чудовища, что спутали Тремито все карты, его охота была бы уже завершена.
Аглиотти полностью доверял в таких делах своему старому другу Томазо-Мухобойке – большому специалисту по отлову недругов семьи Сальвини – и знал, что после гибели босса Гольджи не прервет охоту, а если повезет, то и с успехом доведет ее до конца. Однако, несмотря на это, нелепая история с копьем, досрочная отправка на скамью запасных и выпадение из курса событий приводили Тремито в тихое бешенство. Успокоить его могли только хорошие новости, что должны были ожидать сицилийца в офисе Моргана Платта. Туда Доминик прямиком и двинул, как только прошел Полосу Воскрешения в квадрате Палермо.
Он уже хорошо изучил маршрут, ведущий из Менталиберта на изолированный от него Утиль-конвейер, и потому был слегка огорошен, когда, покинув транзит-шлюз, очутился не как раньше, в Поднебесной, а в совершенно незнакомом Аглиотти месте. Оно и близко не напоминало офис хозяина Черной Дыры. Зацикленному на недавних неприятностях Тремито пришлось долго собираться с мыслями, чтобы сообразить, куда это его занесло, и в итоге он все же догадался.
Сицилиец стоял на набережной Чикаго-ривер, в одном из бедных итальянских кварталов своего родного города, если судить по вывескам многочисленных магазинчиков, пиццерий и прочих уличных заведений. Немного сориентировавшись, Доминик определил, что район, в котором он родился, находится на том берегу реки, в паре миль западнее отсюда. Главное же отличие М-эфирного Чикаго от настоящего состояло в полном отсутствии на улицах людей и транспорта, исключая те автомобили, что были припаркованы на стоянках и у обочин. Здания, судя по всему, тоже пустовали – сколько Аглиотти ни всматривался в окна, он так и не разглядел в них какое-либо движения, даже мимолетного.
Город, однако, не казался полностью заброшенным. Никаких следов запустения вокруг не наблюдалось. Из ближайшей булочной тянуло свежим хлебным духом, который, правда, был подпорчен смрадом горящей где-то неподалеку в подворотне помойки. По всем признакам, недавно в Чикаго прошел дождь, но ветер прибил к ногам Тремито еще не отсыревшую газету, выброшенную не далее как пару минут назад. В аквариуме, что стоял на витрине маленькой парикмахерской «Флорентийский брадобрей» (Доминик очутился здесь, выйдя из дверей именно этого заведения), плавали пестрые рыбки и пузырился подаваемый компрессором воздух. Из раскрытого окна над головой Доминика доносился громкий звук работающего телевизора, а в машине, что стояла прямо у входа в соседствующую с парикмахерской пивную «Королевский погребок», радиоприемник транслировал забойный старенький рок-н-ролл. Не хватало только людей и движущихся по улицам машин – с их появлением представший перед Аглиотти итальянский Чикаго был бы вовсе не отличим от настоящего.
– Что за идиотские шутки? – злобно процедил Тремито, малость ошарашенный таким М-эфирным вывертом. Возможно, в другой день сицилиец и не разозлился бы на устроителя этого, в общем-то безобидного, розыгрыша, но только не сегодня.
Впрочем, могло статься, что пенять было не на кого, поскольку Доминик сам отправил себя не по адресу, допустив ошибку при вводе нестандартных координат Утиль-конвейера. Да, скорее всего, именно это и случилось. А раз так, значит, надо просто-напросто вернуться в транзит-шлюз и перепроверить настройки.
Оглядев напоследок на диво аутентичную модель родного города, Тремито хмыкнул, потом развернулся и, решительно распахнув дверь псевдопарикмахерской, шагнул обратно в транзит-шлюз… После чего испытал повторное удивление, так как салон «Флорентийский брадобрей» оказался вовсе не бутафорским, а самым что ни на есть настоящим. Даже коктейль ароматов из дешевого одеколона и цветочного шампуня – характерный запах недорогих цирюлен, отложившийся в памяти Доминика с детства, – и тот присутствовал.
– Какого черта?! – громко вопросил Аглиотти у пустоты и со злости пнул кресло, обитое протертым до дыр дерматином. Кресло перевернулось и упало на деревянный столик, который тоже грохнулся набок и рассыпал под ноги беспардонному посетителю лежавшие в ящиках хромированные цирюльничьи инструменты. Тремито перешагнул сотворенный им беспорядок, обошел все имеющиеся в заведении подсобные помещения, но так и не обнаружил среди них искомый транзит-шлюз.
Впав в еще большее раздражение, сицилиец вернулся в главный зал, а из него – снова на улицу, сшибив по пути второе кресло и кадушку с фикусом. Остановившись перед дверью парикмахерской, Доминик секунду помешкал, а затем, осененный запоздалой догадкой, переключил лок-радар из дежурного режима в рабочий и уставился на дисплей.
Согласно отраженным на нем координатам, в настоящий момент Аглиотти находился в мертвой зоне и был полностью отрезан от единого ментального пространства. Коммуникатор информировал владельца о том, что тот все-таки покинул Менталиберт и, по косвенным приметам, вроде бы добрался до офиса Платта. Если, конечно, не угодил невзначай в другую мертвую зону, обжитую похожим на Моргана отшельником. Но это маловероятно. Учитывая малое количество подобных «островков» в М-эфирном океане и тот факт, что транзит-шлюз давал доступ не ко всем из них – а, вероятнее всего, вообще к одному-единственному, – не было никакой случайности в том, что сицилиец угодил именно в итальянский район родного Чикаго. Старый битый пес Тремито чуял во всем этом явную провокацию креатора-мусорщика, тем более если вспомнить его нездоровый интерес к персоне Мичиганского Флибустьера. Но с какой целью Платт затеял с «мистером Маранцано» эту непонятную игру? Поди пойми этих чокнутых престарелых гениев, живущих по одним им известным принципам!
– Как это понимать, мистер Платт?! – задрав голову к небу, зычно прокричал Доминик на весь пустынный квартал. И, не получив ответа, продолжил: – Эй, я к вам обращаюсь! Только не надо делать вид, что вы меня не слышите! Что за фокусы вы себе позволяете, черт вас дери?! Э-э-эй!..
Голос Тремито отразился от облупленных стен старых многоэтажек и, наверное, был слышен в пустом городе даже на том берегу Чикаго-ривер. Доминик невольно подумал, что, закричи он во всю глотку в настоящем итальянском квартале, отовсюду на возмутителя спокойствия тут же посыпались бы грубые просьбы заткнуться и проваливать в задницу. На что зачинщик скандала просветил бы оппонентов, какими в действительности porcas putanas  являлись их матери, пусть даже он не был знаком ни с одной из этих почтенных синьор. После чего узнал бы кое-какие подробности и о своей матери, сестрах, а также прочих родственниках женского, а возможно, и мужского пола. На том бы скандалисты и разошлись, пожелав друг другу на прощание поскорее подохнуть собачьей смертью… Обыденная уличная склока – можно сказать, своего рода традиция, – что в подобных районах ежедневно происходили сотнями, если не тысячами. И несмотря на потоки обоюдных оскорблений, редко когда эти ссоры заканчивались потасовками. А все потому, что каждый сицилиец, который еще не утратил свои корни, свято помнил: помириться с соотечественником после перебранки легко, а вот после мордобоя – практически невозможно. Бескровных драк в этих кварталах не бывает, а за пролитую кровь следует мстить. Любой же мститель на Сицилии, как гласила народная мудрость, должен был заранее вырыть две могилы – одну для врага, а другую – для себя…
М-эфирный Чикаго никак не отреагировал на выкрики Аглиотти, отчего тот, помимо раздражения, испытал также чувство обиды. Доминик терпеть не мог, когда его игнорировали, а тем более если он нарочито пытался привлечь к себе внимание. Возможно, кто-то другой стерпел бы подобное неуважение, но только не заносчивый сицилиец. Грязно выругавшись, он поднял с тротуара железную урну и с размаху зашвырнул ее в витрину «Королевского погребка», вмиг разбившуюся на множество мелких осколков. Их звон, должно быть, долетел аж до главного полицейского управления города, но на безлюдной улице, где буянил Тремито, по-прежнему царило неестественное спокойствие.
Урны стояли возле каждого фонарного столба, и следующей хулиганской выходкой Мичиганского Флибустьера должен был стать разгром припаркованного у бара автомобиля. Однако надругательство над стареньким «Кадиллаком» не состоялось, поскольку глас вопиющего в пустынном городе М-дубля был наконец-то услышан.

– Умоляю вас, синьор Аглиотти: оставьте этот напрасный вандализм! – раздался за спиной Доминика невозмутимый голос. Сицилиец только что вытряхнул мусор из очередной урны и готовился вот-вот разнести ей лобовое стекло автомашины. Заслышав обращенную к нему мольбу, он сначала грохнул в сердцах жестяной бак об асфальт и только потом обернулся, сделав это с подчеркнутой неохотой, как будто его оторвали от крайне важного занятия. Тем не менее за маской злости на лице Тремито скрывалось удовлетворение, а в холодных полуприкрытых глазах отчетливо читалось: «Я так и знал, что это будешь ты, чокнутый ублюдок!»
«Чокнутый ублюдок» Платт между тем неспешно шагал по тротуару от набережной Чикаго-ривер. Не иначе, креатор материализовался прямо из воздуха, поскольку Доминик всего пару секунд назад глядел в том направлении и никого не обнаружил. Обладатель комичной «мушкетерской» внешности и архаичной тросточки с набалдашником разгуливал по городу в длиннополом клетчатом пальто, а на седой всколоченной голове мусорщика красовался такой же клетчатый берет с красным помпоном. Не будь Аглиотти так зол, он наверняка не удержался бы от улыбки: видеть в бедном итальянском квартале представителя богемы (больше никто на памяти Тремито не носил в Чикаго такие экстравагантные ретро-гардеробы) оказалось крайне непривычно. Если бы дело происходило в реальности, а Доминику было лет восемнадцать-двадцать, он точно не удержался бы от соблазна преподать «клетчатому» stronzo  урок и доходчиво растолковать, где в этом городе разрешено гулять таким франтам, как Морган Платт, а куда им лучше не показываться. И трость не помогла бы ублюдку – намяли бы бока, обчистили карманы да бросили где-нибудь в подворотне, избитого и оборванного…
– Я, кажется, уже говорил вам, мистер Платт, что я – не Мичиганский Флибустьер, – напомнил Доминик креатору, не упустив в горячке то обстоятельство, что Морган назвал его настоящим именем. – Какого дьявола вы устроили здесь весь этот балаган?
– Да полноте, синьор Аглиотти! – Хозяин квадрата картинно развел руками, будто встретил на улице старого доброго знакомого. – Неужто вы думали, я настолько глуп, что не отличу настоящего Тремито от поддельного? Ведь вы пришли в мой  мир, господин Флибустьер, и здесь у вас нет и не может быть от меня никаких тайн… Здесь я, как говаривали древние мудрецы, ego te intus et in cuto novi  … – И, заметив недоумение собеседника, уточнил: – «Вижу тебя и под кожей, и снаружи». А что касательно этого, как вы выразились, балагана, то отвечу вам следующее: создавая его, я хотел, чтобы вы ощутили себя в привычной среде и тем самым побыстрее раскрыли мне свою истинную сущность.
– Послушайте, мистер Платт!.. – Доминик поморщился, давая понять, что этот разговор его нервирует, и демонстративно оттолкнул ногой на проезжую часть валявшуюся перед ним урну. – Я – Игнасио Маранцано, сотрудник службы безопасности хорошо известной вам компании «М-Винчи». Также хочу напомнить, что в данный момент я нахожусь при исполнении служебных обязанностей, а вы почему-то препятствуете мне их исполнять. Не так давно мы с вами, кажется, подробно оговорили наше сотрудничество и, как я полагал, достигли на сей счет полного взаимопонимания! Но вы по неведомой мне причине снова начинаете навязчиво придираться к внешности моего М-дубля и разыгрываете передо мной какое-то странное представление! Мистер Платт, я – серьезный деловой человек и не имею ни малейшего удовольствия участвовать в ваших спектаклях! Поэтому требую или позволить мне вернуться к работе, или выпустить меня назад, в транзит-шлюз! Вы не имеете права насильственно удерживать мой служебный М-дубль у себя в квадрате!
– Совершенно верно – не имею, – неожиданно согласился Морган с предъявленным ему обвинением. Однако тут же уточнил: – И будь вы действительно тем человеком, чье имя написано в вашем удостоверении, я бы вам и слова поперек не сказал. Но поскольку вы – не Игнасио Маранцано, а массовый убийца и беглый заключенный Доминик Аглиотти, значит, задержать вас – мой гражданский долг. Пусть даже речь идет всего-навсего об аресте вашей М-эфирной оболочки. Вы, конечно, можете воспользоваться системой экстренного отключения от ментального пространства, но в любом случае ваш М-дубль останется здесь. И стоит мне предъявить его компетентным представителям ФБР, как те мигом докажут, что он принадлежал настоящему Флибустьеру, а не безобидному имитатору. После чего официальная версия о вашей якобы гибели тут же пойдет прахом и на вас возобновится охота. Ваших друзей потащат на новые допросы, в их домах начнутся обыски, а семья Сальвини опять попадет под подозрение. А ведь ей сегодня и без того тяжко… Впрочем, не мне вам об этом рассказывать, согласны?
Креатор-шантажист остановился напротив Тремито и с победоносным видом вальяжно оперся обеими руками на трость – ни дать ни взять, гладиатор, пригвоздивший поверженную жертву к арене финальным ударом меча.
Доминик испытывал жгучее желание выхватить «Беретту» и выпустить весь ее магазин в ухмыляющуюся усатую рожу Моргана. Однако интуиция подсказывала сицилийцу, что убивать Зевса на вершине Олимпа, да еще когда он сам тебя на это провоцирует, – занятие в высшей степени бесперспективное. Мало того что окажешься в итоге полным кретином, так еще спровоцируешь у властелина мира ответный гнев и лишишь себя шанса достичь с врагом какого-нибудь взаимовыгодного соглашения. В своем квадрате Морган был не просто шантажист, а всемогущий шантажист, находящийся в абсолютной недосягаемости для Южного Трезубца. Столь неуязвимых врагов у покойного дона Сальвини было немного, зато к каждому из них он относился с дежурным почтением и не считал зазорным идти в переговорах с ними на уступки, и иногда весьма значительные. О чем, безусловно, никогда не забывал. И если вдруг по какой-то причине тот враг утрачивал свою неприкасаемость, его и членов его семьи ожидала крайне незавидная участь.
Продолжать отпираться и дальше не было смысла. Все угрозы Платта являлись отнюдь не фикцией и имели под собой твердое обоснование. Тремито допустил фатальный просчет, решив, что в Менталиберте – огромном мире, тысячи обитателей которого щеголяли в М-дублях широко известных личностей, – ему удастся затеряться в толпе. Всему виной был, конечно же, талисман, сохраненный Домиником при переходе в свою ментальную оболочку. Платт говорил тогда сущую правду: тележурналисты и газетчики и впрямь поддались слуху о том, что Мичиганский Флибустьер перед казнью усердно молится Деве Марии, и потому не подозревали, что за амулет в действительности носит на шее Тремито. Об этом знали лишь несколько изловивших его «федералов», охранники, обслуживающие блок смертников тюрьмы Синг-Синг, да ее директор, который после громкого побега Аглиотти скоропостижно скончался от обширного инфаркта. Странно, почему никто из «вертухаев» не проболтался о маленькой тайне сбежавшего от них одиозного заключенного и не попытался продать журналистам такой «эксклюзив». То ли каждый из тех охранников являл собой образец служебной дисциплины и свято соблюдал подписку о неразглашении деталей своей специфической работы, то ли парни попросту недооценили имевшиеся у них на руках сведения и решили не рисковать понапрасну и без того подмоченной репутацией, продавая налево малоинтересную, по их мнению, конфиденциальную информацию. Так или иначе, но до сего дня Аглиотти был уверен, что помимо приятелей и дона Сальвини о его талисмане знает лишь узкий круг блюстителей правопорядка, и все.
Платт не упомянул, каким образом он собирается доказывать принадлежность М-дубля Тремито его здравствующему на свободе прототипу, а «прототип» уже скрипел зубами в бессильной ярости на себя и свою неосмотрительность. Во время прошлой беседы с Морганом Доминик так обрадовался достигнутому между ними компромиссу, что при ответе на его последний – неофициальный – вопрос ослабил бдительность и упустил из виду один немаловажный факт. А именно: ведь хозяину квадрата не составит труда проверить, действительно ли на талисмане гостя красуется его семейное фото или же мистер Маранцано дурит креатору голову. Озабоченный насущными проблемами, сицилиец понадеялся тогда на авось, а ублюдок-мусорщик не поленился и проверил его подноготную. И, надо полагать, сильно огорчился, когда обнаружил, что ему солгали. После чего сделал на этой основе в целом правильные выводы. Вот только какой цели добивается этот сумасшедший интриган? Хотел бы он на самом деле сдать Мичиганского Флибустьера полиции, начал бы тогда паясничать перед ним, превращая его в героя непонятного М-шоу? Да кто этого Платта разберет… Может, помимо Аглиотти здесь сейчас незримо присутствуют агенты ФБР, которые только и ждут, когда подозрительный М-дубль откроет рот и выдаст своего владельца с потрохами.
«Черта с два ты добьешься от меня признания! – подумал Доминик, глядя в сверкающие безумными искрами глаза собеседника. – Хочешь поиграть со мной в свою идиотскую игру? Что ж, давай попробуем. В свое время я с хитрозадыми дознавателями и не в такие игры играл. Посмотрим, что ты для меня приготовил».
– Да, вижу, что просто так мне от вас не отделаться… – Вместо злобной гримасы на лице Аглиотти появилась скупая примирительная улыбка. Только выражение его равнодушных полусонных глаз при этом ничуть не изменилось. И в ярости, и в спокойствии взгляд Тремито всегда сохранял одно и то же безразличное выражение. Что лишь потворствовало его репутации хладнокровного маньяка.
Воистину, сейчас в М-эфирном Чикаго встретились два уникальных в своем роде безумца, и только Господу было известно, чем в итоге завершится их встреча… Так, по крайней мере, казалось тому безумцу, который представлял для общества наибольшую опасность.
– Раз уж вам втемяшилась в голову эта болезненная идея, значит, переубеждать вас и впрямь без толку, – продолжал Тремито. – Согласен, я могу послать вас к черту и отключиться от М-эфира. Но тогда вы сочтете, что Игнасио Маранцано струсил и убежал, а я, знаете ли, очень самолюбив, чтобы давать кому-либо повод считать меня трусом! Ладно, уговорили: давайте на минуту предположим, что я – именно тот, за кого вы меня принимаете. И что дальше? Сфотографируемся на память, я подарю вам свой автограф и мы расстанемся добрыми друзьями? Или речь пойдет о более щедром вознаграждении с моей стороны?
– Любопытно: оказывается, вам не чужда ирония, синьор Аглиотти, – удивился Платт. – А я полагал, что Мичиганский Флибустьер – кровожадный мясник, начисто лишенный не только чувства юмора, но и эмоций.
– Наверняка так оно и было, – ответил Тремито. – Ведь я все же не тот давно мертвый чикагский палач, которого вы выбрали своим фетишем, а потому волен быть кем угодно: интеллектуалом, компанейским парнем, неврастеником, мизантропом… Так чего вы все-таки добиваетесь от вашего антигероя, мистер Платт? Денег? Публичного саморазоблачения? Или, может быть, раскаяния в содеянных им злодеяниях?
– Денег?! – Креатор расхохотался в лицо собеседнику откровенно снисходительным смехом. – О, только не говорите, синьор Тремито, что вы всерьез решили, будто я начну требовать от вас денежный откуп! Я что, по-вашему, похож на грязного вымогателя, живущего за счет шантажа и торговли компроматом?! Какое чудовищное заблуждение! Да знаете ли вы, каков на сегодняшний день размер моего состояния? Могу сказать это совершенно открыто, так как ни вам, ни вашим покровителям никогда до меня не добраться. После моего ухода из «Терры» я уже был достаточно богатым человеком, а когда спустя пять лет я изобрел Утиль-конвейер и организовал М-эфирный проект «Черная Дыра», мое состояние приумножилось более чем в сто раз! За двадцать лет я превратился из прозябающего, вечно голодного и безвестного поэта в преуспевающего мультимиллионера! И все потому что в один прекрасный день наткнулся на грандиозную «золотую жилу» – М-эфир. Вначале мне пришлось творить ментальные вселенные для «Терры» и это помогло мне подняться с колен. Но потом, когда спрос на мой товар упал, я открыл, что, оказывается, уничтожать миры гораздо выгоднее и к тому же требует мало затрат, если этот процесс поставлен на поток. Вы, синьор Аглиотти, не слышали обо мне только потому, что я занимаюсь никому не интересным делом и отродясь не стремился к дешевой популярности. Всю свою жизнь я стараюсь держаться в тени, и даже когда стал сказочно богат, не поддался искушению выйти в свет и не впал в роскошь… Ну разве что совсем чуть-чуть и в пределах моего квадрата…
Морган с ухмылкой повертел в руке трость с серебряным набалдашником и шутливо потрепал за лацканы свое пижонское клетчатое пальто. Потом продолжил:
– О чем вы еще сейчас упоминали? Кажется, о публичном саморазоблачении и покаянии, верно?.. И опять вы попали пальцем в небо, синьор Тремито. Ни того, ни другого мне от вас тоже не нужно. Я, конечно, плохо вас знаю, но уверен, что на первое вы никогда не пойдете, а второе с радостью принял бы священник, а я таковым, увы, не являюсь. Да и можно ли вообще принудить человека к искреннему покаянию? Мне всегда казалось, что оно – нечто вроде поэтического вдохновения: чувства, приход которого непредсказуем и наступает по воле судьбы, а не человека. А нам лишь остается решить, подчиниться ей или игнорировать ее зов, как назойливое наваждение…
– Чего же вы, в конце концов, хотите от Мичиганского Флибустьера? – не выдержал Аглиотти. Он терпеть не мог пустопорожние разговоры и всякие философско-поэтические бредни, считая первые уделом глупцов, а вторые – нытьем обиженных на жизнь неудачников, хотя Платт к таковым явно не относился.
– Всего лишь откровенности, – признался креатор, театрально разведя руками и склонив перед собеседником голову. – Сущий пустяк, если вдуматься. Особенно в сравнении с вашими беспочвенными догадками.
– Даже если это действительно так, с чего вы взяли, что Флибустьер будет с вами откровенничать? – криво усмехнулся Доминик. – Говорят, он не делал этого ни на допросах, ни в суде, потому что слыл в своем кругу человеком чести. А такие скорее откусят себе язык, чем пойдут на диалог с полицией или журналистами. Или вы решили, что вам под силу запугать Тремито теми аргументами, какие вы только что предъявили мне?
– Боже упаси! – воскликнул Морган. – Никоим образом! Да кто я такой, чтобы запугивать самого Мичиганского Флибустьера? И думать забудьте об этом, синьор Аглиотти. Считайте поставленные мной условия… э-э-э… ну, скажем, предложением взаимовыгодной сделки. Я дарую вашему М-дублю свободу и клянусь, что ни слова не скажу о вас ФБР в обмен на то, что вы познакомите меня со своим миром. Миром прожженного гангстера Доминика Аглиотти, в котором он живет практически с детства. Да, теперь я по большей части бизнесмен, нежели поэт и креатор. Но жажда открывать для себя новые грани привычной реальности во мне с годами не только не иссякла, а наоборот, стала еще сильнее. Ведь жизнь так коротка и одновременно так многогранна, что хочется волком выть от невозможности рассмотреть этот бриллиант со всех сторон. Не знаю, как вас, а меня такая перспектива повергает в жуткую депрессию.
– Кажется, я вас не понимаю, – озадаченно нахмурил брови Тремито. – А Флибустьер, могу поспорить, не понял бы и подавно. Да к тому же переломал вам все ребра за то, что вы назвали его гангстером. Мне доводилось сидеть в тюрьме, мистер Платт, и я знаю, что такие парни, как Тремито, сильно обижаются, когда кто-то в открытую называет их гангстерами, мафиози, макаронниками и другими неприятными словами.
– Прошу прощения, больше не повторится, – заверил Доминика мусорщик-мультимиллионер. – Стереотипы – они, знаете ли, хуже вредных привычек… И спасибо за совет – впредь буду внимательнее обдумывать то, что хочу сказать.
– Не за что мне вас прощать, – огрызнулся сицилиец. – Я же не Мичиганский Флибустьер, за которого вы меня упорно принимаете… Однако все равно не прочь узнать, что вы имеете в виду, когда просите кого-нибудь познакомить вас с его миром. Это что, подразумевает экскурсию по памятным местам или всего-навсего подробный пересказ автобиографии?
– Ни то и ни другое, – помотал головой Морган. – Но ваш вопрос вполне своевременен, и будь я сейчас на вашем месте, то спросил бы о том же. Уверен, вы давно ломаете голову над тем, где именно находитесь, поэтому спешу уточнить: это по-прежнему Черная Дыра. Только не мой служебный офис и не участок Утиль-конвейера, а что-то наподобие моего фамильного М-архива, который я храню в Поднебесной. А вот это все… – Креатор обвел широким жестом окружающий его и собеседника, безлюдный Чикаго, – мое первое детище, сотворенное в М-эфире еще во времена сотрудничества с «Террой». Разрешите представить вам, синьор Аглиотти, главный экспонат моей ностальгической коллекции – тот самый легендарный симулайф Терра Олимпия, открытый в две тысячи тридцать третьем и просуществовавший в качестве главного игрового симулайфа планеты целых пять лет. Это он сделал меня миллионером, и ему я обязан тем, что стою сейчас перед вами, богатый и независимый, а не доживаю свой век в доме для престарелых алкоголиков, мучаясь от цирроза печени и несбывшихся надежд.
– И что с того? – полюбопытствовал Тремито. Не исключено, что двадцать лет назад ему доводилось слышать об этом симулайфе (по крайней мере, о существовании корпорации «Терра» и проводимых ей исследованиях он кое-что знал), но сегодня Доминик уже не помнил таких подробностей. В первой половине тридцатых годов он стал членом семьи Сальвини и проделал стремительную карьеру от рядового бойца до исполнителя особо важных поручений, подчиняющегося непосредственно capo  и никому больше. Поэтому неудивительно, что многие модные в те годы мультимедийные развлечения миновали Аглиотти стороной.
– Терра Олимпия была в свое время уникальным симулайфом, – продолжал Платт. – Попадая в него, игрок получал практически абсолютную свободу, а также возможность менять окружающий мир и себя так, как только заблагорассудится. Впервые в истории любой человек, даже самый посредственный, мог ощутить на собственной шкуре, что такое – быть богом. Причем в моем мире это было отнюдь не трудно, а очень даже легко и приятно. В Терра Олимпия все зависело только от вашей фантазии, и чем богаче было ваше воображение, тем ярче и насыщеннее вы могли здесь жить…
– Ближе к делу, – попросил Доминик. Он давно понял, что болтливого мусорщика требуется периодически одергивать, дабы тот не отклонялся от темы разговора.
– Одну минуту, синьор Аглиотти, скоро вы все поймете, – заверил сицилийца Морган, – тем более что в законах Терра Олимпия гораздо проще разобраться самому, чем с подсказок инструктора. Парадоксально, но это действительно так. Вам стоит лишь попробовать, чтобы убедиться в правоте моих слов.
– К чему вы клоните? – Тремито встрепенулся и насторожился, словно креатор замахнулся на него своей тростью. – Хотите, чтобы я занялся здесь той «симу-дрянью», какой вы только что промывали мне уши? Но мы вроде бы вели речь совершенно о другом!
– Именно об этом мы с вами и толковали, – уточнил Платт. – При помощи симулайфа Терра Олимпия вы покажете мне мир таким, каким видит его Мичиганский Флибустьер. Немного практики, и вы сумеете воплотить в реальность любые ваши воспоминания. Например, я был бы не прочь узнать о вашем детстве, о первом убитом вами человеке, об обряде вступления в семью Сальвини, о той кровавой бойне на барже «Аурелия»… Просто хорошенько сконцентрируйтесь на любом памятном отрезке вашей жизни и вспомните его хотя бы фрагментарно. А уж Терра Олимпия дорисует все упущенные вами детали, будьте спокойны.
– Мистер Платт! – Тремито шумно и протяжно вздохнул, выразив тем самым сожаление по поводу креаторского упрямства. – Я устал твердить одно и то же, однако повторюсь: все, что нарисует вам ваша Олимпия, будет воспоминаниями не Мичиганского Флибустьера, а Игнасио Маранцано. Как говорил в подобных сомнительных случаях один мой знакомый еврей: оно таки вам надо?
– Синьор Аглиотти! – ответствовал Морган после аналогичного не менее тяжкого вздоха. – Ваша неуступчивость вполне объяснима. Я премного наслышан об омерте – вашем традиционном кодексе молчания – и могу представить, каково это: быть связанным клятвой, за нарушение которой вас ждет неотвратимая и жестокая смерть. Но, с другой стороны, я ведь не вынуждаю вас исповедоваться, как это делают в ходе следствия ваши так называемые отступники. Если быть точным, вам вообще не придется ни говорить, ни писать признания, ни заниматься опознанием кого-либо из ваших друзей и знакомых. Ничего предосудительного, что подпадало бы под нарушение вами кодекса омерта.
– Слыхом не слыхивал ни о каком таком кодексе, – заметил Доминик. – Очевидно, вы просто насмотрелись гангстерских кинофильмов или начитались бульварных романчиков. Однако окажись на моем месте Флибустьер, он обязательно спросил бы вас: а каковы гарантии, что наша беседа не протоколируется федералами?
– Я могу предоставить вам доступ к настройкам симулайфа. Изучив их, любой креатор убедился бы, что наша с вами встреча проходит в строго конфиденциальной обстановке и не записывается на мнемонакопители, – сказал Платт. – Но вы ведь все равно не разбираетесь в таких тонкостях, а стало быть, вам или придется поверить мне на слово или… хм… не поверить и отключиться от Терра Олимпия. Как я поступлю в последнем случае, вы осведомлены. Вот такой незамысловатый расклад: вы соглашаетесь на мои условия, и я клянусь, что никто, кроме меня, не узнает о нашем договоре, либо не соглашаетесь и гарантированно подставляете под удар семью Сальвини… В каком из двух случаев вы действуете ей во благо, решайте сами.
– Что ж, раз вас так сильно интересуют воспоминания Игнасио Маранцано, я могу предоставить вам… некоторые из них… – У Аглиотти бывали в жизни дилеммы и посложнее, но на такой провокационный шаг он шел впервые. Верность семье и благо семьи… Сроду не подумал бы Тремито, что эти прежде неразрывные для него понятия однажды войдут в конфликт друг с другом. Доминика поставили перед противоречивым выбором, но он был уже далеко не молод, чтобы не определить разницу между предложенными вариантами. Что стоила верность Аглиотти традициям, если из-за его упрямства члены его семьи подвергнутся новым преследованиям со стороны ФБР? Что стоила жизнь Тремито, поступившегося принципами и согласившегося сотрудничать с креатором, в сравнении с благополучием осиротевшей семьи Сальвини? Выводы были столь очевидны, что их даже не требовалось класть на чаши весов, чтобы определить, какой из них ценнее. Всю жизнь Доминик только и делал, что выбирал из двух зол, и сейчас, если отринуть эмоции и оставить голые факты, ему предстояло совершить то же самое.
– Я рад, что мы с вами достигли взаимопонимания, – довольно кивнул мусорщик. – Однако хочу сразу предупредить об одном немаловажном нюансе. Я настроил симулайф таким образом, что он будет воплощать в действительность только подлинные воспоминания. Поэтому даже не пробуйте выдать за них сфабрикованные на ходу фантазии – этот номер у вас однозначно не пройдет.
– Откуда вы знаете? – усомнился сицилиец. – Может быть, у меня, как и у вас, тоже очень богатое воображение. Ведь я никогда не проходил креаторские тесты.
– Насколько бурной ни являлась бы ваша или моя фантазия, – пояснил креатор, – ей никогда не сравниться с воспоминаниями о пережитых нами наяву событиях. Уж поверьте мне как большому специалисту в этой области. Быстророжденные фантазии – они все равно что кольца сигаретного дыма, которые сохраняют форму лишь до тех пор, пока их не развеет ветер или чья-нибудь рука; красивые, но очень эфемерные. Другое дело – воспоминания. Следуя «сигаретной» концепции, я сравнил бы их со шрамом от ожога или табачным шлаком, что накапливается в легких курильщика. Яркие воспоминания становятся со временем неотъемлемой частью вашего сознания, и для хорошего креатора не составит труда воплотить их в М-эфирной форме. Они не улетучиваются и не становятся бесформенными, как скоропреходящие фантазии, так что ментальная проекция на основе ваших мемуаров получится как никогда четкой. По этому принципу Терра Олимпия и будет отделять в потоке вашего сознания зерна истины от плевел вымысла, если вы вдруг надумаете водить меня за нос, подсовывая сказку вместо правдивых свидетельств.
– Да вы меня прямо-таки на детекторе лжи собираетесь испытывать!
– Совершенно верно. Причем на самом безупречном в мире детекторе, прошу отметить. В свое время я втайне от «Терры» продал патент на эту М-эфирную технологию «Ми-6», и теперь все права на ее использование принадлежат исключительно британской контрразведке. По крайней мере, насколько мне известно, другие такие детекторы лжи в мире официально пока не применяются.
– Отрадно это слышать… А теперь, мистер Платт, раз уж мы с вами заключили это странное соглашение, я должен попросить вас об одной маленькой услуге.
– Просите, синьор Аглиотти. Если, конечно, выполнение вашей просьбы окажется мне под силу.
– Полагаю, это не станет для вас в тягость. Те трэш-диггеры, за которыми мы охотимся… При их поимке возникли кое-какие затруднения, и я беспокоюсь, что без меня мои люди не справятся с поставленной задачей. Сделайте так, чтобы, когда наш с вами сеанс ностальгических воспоминаний закончится, нужная мне девчонка уже дожидалась меня в Поднебесной. За это одолжение я постараюсь припомнить в качестве бонуса пару-тройку действительно уникальных случаев из моей биографии, которые, думаю, придутся вам по душе.
– Договорились, синьор Аглиотти, – без колебаний согласился креатор. – Я немедленно отдам приказ Людвигу, чтобы он разыскал вашу клиентку. Только учтите, что сейчас в том районе Утиль-конвейера свирепствует наводнение. Поэтому велика вероятность, что девчонка и ваши люди уже утонули и их унесло в Черную Дыру.
– За моих людей не поручусь, но эта тварь и ее дружок наверняка еще живы, – холодно процедил Доминик. – Можете не сомневаться: такие ублюдки выплывут даже из жерла кипящего вулкана, а наводнение переживут и подавно. Уж поверьте чутью Игнасио Маранцано…

Глава 21

Затащивший меня в башню громила-сицилиец не солгал: лучше бы я действительно получил от него пулю в лоб и покончил раз и навсегда со всеми своими проблемами, чем остался в живых. Но я предпочел составить компанию Викки и потому отдувался сейчас на пару с ней и за ее грехи, и за собственный необдуманный выбор. Причем – вот ведь несправедливость! – мне досталось на орехи даже больше, чем виновнице этого грандиозного переполоха.
В полузатопленной башне, которую мы, поддавшись на вражескую уловку, посчитали пустой, нас поджидали трое: уже упомянутый мной медведеобразный крепыш, его приятель – пижонистый макаронник с растрепанной длинной шевелюрой, – и – надо же так случиться! – Демиург собственной персоной. Причем последний радовался нашей поимке сильнее всех. Когда громила прострелил мне колени, Ньюмен впал в бурный восторг и станцевал на башенных ступенях неуклюжую джигу, сопровождая ее противным взвизгиванием, больше похожим на тявканье тюленя, чем на победные крики. В отличие от Грега сицилийцы вели себя гораздо сдержаннее и ограничились обычной злорадной бранью. Эти двое были достаточно взрослыми людьми и сдерживали свои эмоции даже тогда, когда выплеснуть их было, в общем-то, не зазорно.
Мне тоже пришлось поневоле вступить в этот хор со своей партией, ибо стоически молчать после того, как тебе раздробили сразу обе коленные чашечки, было попросту невозможно. Заполучи я такие ранения в реальности, скорее всего, и вовсе лишился бы сознания от боли, но и в гуманных условиях ментального мира она не показалась мне щадящей. Особенно учитывая то обстоятельство, что полтора десятка лет до этого никто не простреливал во мне дырок, и я успел изрядно подзабыть, что такое боль и как ее переносить. За моими воплями, ликованием Демиурга и бранью макаронников крики охаживаемой ногами Кастаньеты были практически не слышны, пусть она и исполнила в нашем концерте вступительную арию. Впрочем, еще не вечер – придет и черед Наварро надрывать глотку в диком крике.
Обезноживший меня макаронник, коего величали Томазо Мухобойка, допустил обидный просчет, поспешив превратить Созерцателя в калеку. Громила понял свою ошибку, когда настала пора уводить пленников на смотровую площадку от стремительно прибывающей воды. Длинноволосый приятель Мухобойки по кличке Косматый сковал Викки наручниками и, рывком поставив девушку на ноги, погнал ее вверх по спиральной лестнице. Я, понятное дело, был не в состоянии шагать по ступенькам самостоятельно. Мухобойка со злобой глянул на мои перебитые ноги, раздраженно пнул меня под дых (хотя на кого ему и нужно было обижаться-то, так это на самого себя) и, схватив за поясной ремень, поволок вслед за напарником, будто спортивную сумку. Это могло служить наглядным примером того, как излишек силы способен компенсировать недостаток ума: окажись Томазо хлюпиком, он не исправил бы свою оплошность в одиночку, без чьей-нибудь помощи.
Хихикающий и потирающий ладони в предвкушении расправы Демиург потрусил следом за нами. На радостях он взялся было попинывать меня под зад, но Мухобойка, рыкнув, вмиг приструнил глумящегося толстяка. Вполне заслуженно – его беззастенчивое поведение мешало громиле тащить по крутой лестнице и без того неудобный груз.
Сколько продолжалось наше восхождение, я помнил смутно. Боль в простреленных ногах затуманила мне рассудок, и когда эта пытка наконец закончилась, я еще несколько минут приходил в сознание. Чему, увы, следовало не радоваться, а, наоборот, сокрушаться. Мой прояснившийся взор дал понять врагам, что я готов к новым пыткам, отсрочивать которые было все равно, что даровать мне пощаду. Чем меньше оставалось времени до полного затопления башни, тем ближе было мое избавление от страданий. Задача сицилийцев состояла в том, чтобы по максимуму заполнить муками отмеренный мне срок жизни. А иначе, не дай бог, я еще сочту угрозы Мухобойки голословными, а его самого – пустозвоном. Томазо был не вправе допустить, чтобы враг думал о нем так неуважительно.
С фантазией у него, надо заметить, было туговато. Переломав мне руки и вдоволь попрыгав на ребрах, громила вскинул автомат, собираясь, очевидно, отстреливать от меня по кусочку (но явно не добить из сострадания), однако не успел он спустить курок, как в ходе нашей экзекуции возникла внезапная пауза. Я с трудом соображал, что вообще творится на смотровой площадке, но прекращение измывательств вынудило меня стиснуть зубы, приглушить собственные стоны и сосредоточиться на происходящем вокруг. С большим трудом, но мне это все же удалось.
В том, что Мухобойка отвлекся от своей работы, были виновны Косматый и Демиург, не придумавшие ничего лучше, как затеять между собой склоку. Яблоком раздора для них послужила Кастаньета, а также неумолимо прибывающая вода, без которой спор сицилийца и экс-председателя наверняка завершился бы полюбовной договоренностью. Пока Томазо давал мне понять, что он – из тех парней, кто всегда отвечает за свои слова, Ньюмен и Косматый содрали с Наварро одежду и решили отплатить ей другой монетой. Но тут в их планы вмешался временной фактор. Лежа у бортика смотровой площадки, я не видел, докуда поднялась вода, но из перебранки насильников смекнул, что она уже достаточно высоко. По крайней мере, оба спорщика сошлись во мнении, что осуществить акт возмездия над Кастаньетой успеет только один из них. А вот кому именно достанется такая честь, и решали сейчас в жаркой дискуссии Демиург и макаронник.
Косматый отпихивал от обнаженной Викки Ньюмена и кричал, что толстяк здесь – никто и, по существу, сам заслуживает того, чтобы его, цитирую дословно, «отымели во все щели». Грег, который в отсутствие главаря банды ощущал себя гораздо увереннее и даже не боялся показать зубы, напирал на оппонента своим массивным животом и с пеной у рта отстаивал свое право «первой ночи». Аргументов на это у него имелось предостаточно. Я расслышал лишь несколько. Во-первых, якобы он, Демиург, обладатель уникальных и полезных талантов, – стал теперь для Трезубца бесценной личностью и потому не позволит, чтобы какая-то трахнутая шестерка им тут командовала. Во-вторых, раз это он выдал картелю Кастаньету и помог ее схватить, значит, ему и насиловать ее в приоритетном порядке. И, в-третьих, сделать это Ньюмен должен вдобавок из-за того, чтобы никто из остальных членов банды не затаил потом обиды на кого-то из своих товарищей, поскольку все они принимали равноправное участие в этой охоте. А на Демиурга пускай обижаются, сколько им влезет. Ему на это начхать, ведь он для них, как они сами выразились, никто.
Вода же тем временем все прибывала и прибывала…
Викки, обнаженная и избитая, лежала на мокрых камнях и, обхватив себя за плечи, дрожала от холода, боли и страха. Ей в свою очередь было начхать на обоих спорщиков, но будь у нее выбор, она явно предпочла бы отдаться сицилийцу, нежели толстяку – все не так оскорбительно, чем быть дважды униженной своим экс-председателем. В первый раз морально, самим фактом его предательства, а во второй – физически, позволив подонку осуществить его давнюю идею-фикс и изнасиловать строптивую баскскую красавицу. Все, о чем мечтала сейчас Кастаньета помимо скорейшей смерти, лишь о маленьком подарке судьбы – победе в споре двух врагов того, который был для Наварро менее заклятым.
Склока наверняка закончилась бы мордобоем, не встрянь между насильниками разгневанный Мухобойка. Судя по категоричному тону его приказов, он явно пользовался у приятелей авторитетом. Однако конфликт Демиурга и Косматого уже вошел в ту стадию, когда одними словами дело было не решить. Дабы разнять сцепившихся спорщиков, Томазо пришлось грубо отпихнуть Ньюмена, отчего тот едва не навернулся с лестницы, а приятеля просто придержать на месте, поскольку иначе он опять кинулся бы на оппонента с кулаками, как намагниченный. Я подумал было, что Мухобойка занял сторону соотечественника, но, как оказалось, «рефери» не поддерживал идею с изнасилованием и, предотвратив драку, начал что-то упорно доказывать Косматому – видимо, убеждал его, что он тоже неправ. Тот, естественно, доказывал обратное, брызжа слюной и размахивая руками, но в споре с Томазо Косматый вел себя гораздо сдержаннее. А набычившийся Демиург так и остался топтаться у лестницы, пожирая скорчившуюся на полу Викки свирепым голодным взором, но теперь боясь приблизиться к ней даже на шаг. Прямо как в басне дедушки Крылова: хоть видит око, да зуб неймет…
Единственный, у кого разыгравшееся представление вызывало восторг, был находившийся на соседней башне гранатометчик. Даже до моих звенящих от побоев ушей доносились его улюлюканья и подначки, какими он сопровождал кипевшие на нашей колокольне страсти. Его беспочвенную, на первый взгляд, радость тоже можно было понять. Лишенному шанса принять участие в расправе над пленниками, этому макароннику только и оставалось, что поддерживать приятелей в качестве болельщика. Забавно, что, кроме креатора Платта, кто-то еще в Черной Дыре получал от всего этого бедлама чистое, прямо по-детски искреннее удовольствие.
А брызги омывающей башню стихии уже перелетали через парапет смотровой площадки. О, эти щиплющие разбитое лицо соленые брызги – предвестники скорого окончания всех наших мучений!..

Трудно сказать, кто в итоге спас честь Виктории Наварро: Томазо Мухобойка или же прилетевший по наши души стальной ангел, явление коего я счел поначалу болезненной галлюцинаций. Механическая страхолюдина спустилась к нам не на крыльях, поскольку их у нее не было, а на открытом летающем кабриолете – более элегантном «младшем брате» «Блэкджампера», если судить по однотипным с ним двигателям. Кабриолет пристыковался бортом к башне, чуть выше парапета, после чего пилот перекинул через него наклонные сходни и ловко съехал по ним на заменяющих ему ноги резиновых гусеницах.
С появлением железного гостя на смотровой площадке стало совсем тесно. Зато как только он нарисовался на своем летательном аппарате из пелены тумана, все споры и крики тут же прекратились, и враги в настороженном молчании вылупились на пришельца, гадая, зачем он сюда пожаловал. Я с трудом разлепил опухшие веки и тоже уставился на страхолюдину с безразличием полудохлой рыбы, лежащей на разделочной доске повара. Все, что мне сейчас хотелось, это поскорее кануть в Черной Дыре и обрести наконец вечный покой. Поэтому даже сошествие с небес ангела воспринималось мной как бессмысленное событие, происходящее уже фактически в чужом для меня мире.
«Пропади ты пропадом! – думал я, взирая на съезжающее к нам по сходням существо. – Кем бы ты ни было, иди к черту и не мешай мне готовиться к последнему плаванью! Буря!.. Пусть сильнее грянет буря! Грянет и унесет Созерцателя в бездну, где уже никакой поганый макаронник не будет плясать у меня на ребрах и выламывать мне суставы…»
– Эй, парни, да ведь это же тот самый трахнутый робот, которого мы с вашим боссом в офисе креатора видели! Точно вам говорю! – вскричал Демиург, указывая нервно трясущейся рукой на железную страхолюдину. – Явился, мать его! Еще бы три минуты, и все – уплыли бы наши тушки в водопад!..
Мое сознание балансировало на грани забытья, но упомянутые Ньюменом робот и Платт всколыхнули в памяти наш недавний разговор с Морганом, во время которого рядом с ним тоже отирался какой-то робот, выдворенный потом хозяином из кабинета. Я поморгал, прогоняя застившую глаза пелену, присмотрелся получше к человекообразной страхолюдине и понял, что Грег не ошибся. Шлемовидная голова робота со светящейся прорезью вместо глаз и его гусеничное шасси позволили мне опознать механического помощника Платта даже в моем полуобморочном состоянии. Более того, я удосужился вспомнить и благородное имя этого «терминатора» – Людвиг. А вот Демиург, похоже, таких подробностей не знал… Хотя, по большому счету, какая мне теперь польза от этих знаний?
Цилиндрическая голова робота повернулась сначала в одну сторону, потом в другую – вроде бы как осмотрелась, – после чего существо молча подкатило к Викки и, прерывисто жужжа сервомоторами, склонилось над девушкой. При этом металлический позвоночник Людвига изогнулся немыслимым для человека образом аж в двух местах. А затем, аккуратно подсунув руки под обнаженное тело Кастаньеты, робот бережно, прямо как жених – невесту, поднял ее и вновь принял нормальное положение.
– Какая наглая тварь! – хохотнул Косматый, вмиг забыв и о ссоре с Ньюменом, и о жаркой дискуссии с Мухобойкой. – Забрала себе мою девочку и даже разрешения не спросила! Вот сейчас оторвется по полной на заднем сиденье своей тачки! Смотрел я как-то одну порнушку, где робот с такой же горячей cagnetta  на лунной базе зажигал. Только то чудовище на человека было похоже, и cazzo  у него между ног болтался вполне себе человеческий, даром что полметра! А у этой образины ниже пояса кроме гусениц и осей разве еще что-нибудь имеется? Эй, мудак железный, я к тебе обращаюсь! Ты разговаривать-то умеешь?
– Меня зовут Людвиг, – отозвался робот дребезжащим металлическим голосом (да, Платт определенно был поклонником старых фантастических фильмов), в котором, однако слышались обиженные нотки. – Хозяин приказал мне доставить персону «Гамма-дробь-семь» за номером… – далее последовал длинный инвентаризационный номер подобранной роботом с пола «персоны», – в карантинный блок. Прошу не препятствовать мне выполнять приказ. Спасибо за понимание, джентльмены.
Людвиг вернулся вместе со своей ношей на борт и столь же бережно уложил избитую Викки на задний ряд из трех кресел, что вызвало у Косматого очередной поток сарказма. Сицилийцы и Демиург не стали дожидаться приглашения и, взойдя по трапу следом за роботом, расселись на втором ряду пассажирских сидений, заняв его целиком. Место пилота располагалось обособленно на остроконечном носу кабриолета, и потому больше свободных мест на нем не осталось. Разве что последнему пассажиру, коего посланец креатора должен был снять со второй башни, придется устраиваться в неудобной позе на полу между рядами сидений или же спихивать туда пленницу, а самому располагаться на ее месте, как на диване. Но так или иначе, меня на борт этого транспортного средства однозначно не возьмут ни под каким соусом. Это подтверждал и озвученный Людвигом хозяйский приказ, в котором о моей эвакуации не было ни слова.
Я лежал на каменных плитах, корчась от боли, глядел, как волны понемногу начинают перехлестывать через парапет, и собирался с силами, готовясь крикнуть Викки последнее «прощай». Однако вопреки моим ожиданиям трап кабриолета не поднялся, а его пилот вместо того чтобы лететь за последним макаронником, вернулся на смотровую площадку.
– Что это ты делаешь, железяка?! – выкрикнул вслед роботу Косматый. – Даже не вздумай тащить сюда этот кусок дерьма, ясно тебе! Места, мать твою, и так нет, а он еще всякую дрянь на борт собирает! Ты что, болван, не слышишь?!..
– Тебя и правда зовут Арсений Белкин? – проигнорировав вопли пассажира, поинтересовался у меня Людвиг своим механическим голосом. Если робот и видел тогда, на переговорах с Платтом, мое лицо, сейчас опознать его под опухшей фиолетово-кровавой маской было трудно.
– Да, – кашляя кровью, еле-еле прохрипел я. – Арсений Белкин… Все верно… Это я.
– Хорошо, – резюмировал пилот, хотя что он под этим подразумевал, было неясно. – Значит, ты тоже летишь со мной.
– Так приказал… креатор Платт? – спросил я.
– Нет, – отрезал Людвиг. И добавил: – Так хочет Арсений Белкин.
«Да откуда тебе, железному истукану, вообще знать, чего мне хочется, а чего – нет?» – хотел воскликнуть я. Но, во-первых, у меня попросту не осталось сил произнести такую длинную фразу, а во-вторых, я бы все равно не успел ее договорить, поскольку наш разговор был беспардонно прерван.
Убедившись, что робот наотрез отказывается ему подчиняться, Косматый в гневе подскочил с кресла и выхватил из поясной кобуры пистолет. Само собой, сицилиец намеревался стрелять не в пилота. Томазо уже оказал мне любезность, известив о том, что моя персона Южному Трезубцу даром не нужна. Косматый собирался просто-напросто доделать за Мухобойкой его работу – пустить мне пулю в башку и тем самым не оставить Людвигу выбора, поскольку вряд ли тот станет переправлять в карантинный блок мертвое тело какого-то статиста. Вместо меня сицилийцы планировали спасти своего приятеля, призывно жестикулирующего со смотровой площадки соседней башни. Похоже, нашим врагам претил принцип «в тесноте, да не в обиде», и они не желали возвращаться в Поднебесную, испытывая неудобства из-за того, что пилоту вдруг вздумалось прихватить с собой недобитый «балласт».
Чуткий слух кибернетического существа уловил звук взводимого пистолетного затвора и торопливые шаги по трапу, а электронный (или за счет какой энергии он там функционировал?) мозг мгновенно проанализировал ситуацию. Гусеничное шасси Людвига развернуло его на пол-оборота подобно тому, как разворачивается на месте танк, только у робота ушло на это гораздо меньше времени. Еще секунду назад он смотрел на меня – и вот уже стоит, повернувшись… скажем так, лицом к Косматому.
Резкое движение пилота заставило сицилийца непроизвольно вскинуть пистолет, нацелив его не на меня, а на Людвига.
– Охренел, что ли, stronzo  ?! – выкрикнул Косматый. Взбудораженные Мухобойка и Демиург тоже вскочили с кресел, словно их троих шарахнуло одним электрическим разрядом. – Прочь с дороги, мать твою, а не то сейчас дырки для глаз в твоем железном ведре прошибу! Живо!
Вместо того чтобы подчиниться, Людвиг загудел, как трансформатор на максимальной нагрузке, а включившиеся на миг сервомоторы скелетообразного каркаса заставили пилота изобразить нечто похожее на разминочное движение – такое, какими боксеры растрясают перед боем мышцы. Робот явно давал понять, что плевать хотел на все законы робототехники и воспрепятствует намерениям человека, даже если придется ради этого применить силу.
Возможно, на кого-нибудь другого прозрачные намеки разумной машины и подействовали бы, но только не на Косматого. Очевидно, сама мысль о том, что ему придется отступиться перед грудой ходячего железа, казалась сицилийцу предосудительной. Гонора в нем кипело столько, что, обратись к нему сейчас с призывом образумиться даже сам папа римский, Косматый послал бы его к черту и ни на йоту не изменил бы своим принципам.
– Ну и что ты на это скажешь?! – с вызовом прокричал он Людвигу. Однако стрелять в него все-таки не стал, пусть даже у макаронников и имелся свой пилот, а резко метнулся вбок, как выполняющий обвод футболист, при этом на ходу переводя прицел пистолета с головы робота на мою и спуская курок… И тут же лишился кисти, поскольку вместо выстрела оружие взорвалось у Косматого прямо в руке.
Произошло это, конечно же, не случайно, а после того, как пальцы Людвига схватили пистолет головореза за ствол и сжали его стальной хваткой аккурат в момент, когда Косматый нажал на спусковой крючок. Сицилиец обладал хорошей сноровкой, но соревноваться с роботом в скорости реакции ему было не под силу. Кибернетический пилот все равно оказался быстрее и точнее, а вдобавок к этому еще и не страдал человеколюбием. Пока левая рука Людвига сплющивала затворную раму взорвавшегося пистолета, правая тем временем ухватила макаронника за горло и швырнула жертву в поток. Причем сделала это с такой силой, что, прежде чем утонуть, тело Косматого сначала пару раз отскочило от воды, как будто до этого он катался на водных лыжах и, споткнувшись, сорвался на полной скорости с буксировочного троса.
Сейчас места в салоне хватало всем, но если трусливый Демиург явно не возражал против совместной прогулки в компании с врагами, то разъяренного гибелью приятеля Мухобойку это теперь и подавно не устраивало. Сев в кабриолет, он не расстался со своим автоматом, и потому, едва робот разделался с Косматым, он тут же заработал по своей металлической физиономии град свинцовых «пощечин». Которые, впрочем, Людвига ничуть не смутили. В ответ на выпад Томазо он лишь небрежно тряхнул в его сторону левой рукой так, будто отгонял от себя докучливую муху. Или, бравируя, решил поймать на лету одну из пуль.
Истинный смысл этого жеста стал понятен, когда стреляющий в Людвига Мухобойка вдруг отшатнулся, взмахнул руками и, выронив автомат, выпал за борт кабриолета в ревущую под ним стихию. Туда же отскочил и съездивший Томазо в лоб измятый кусок металла, что некогда представлял собой затворную раму пистолета Косматого. То, что вряд ли удалось бы в такой ситуации совершить человеку, робот проделал с филигранной точностью и недюжинной мощью. Обладай я при жизни подобными талантами, не раздумывая пошел бы играть в бейсбол, где с такой подачей мне определенно не было бы равных.
Ошарашенный столь неожиданным поворотом событий, толстяк Ньюмен так и замер с вытаращенными глазами и открытым ртом, глядя, как поток стремительно уносит тела его компаньонов. Грег еще не осознавал, что с выходом из игры Мухобойки он лишился своего вооруженного прикрытия и остался один на один с нами (сидевшего на соседней башне макаронника в расчет можно было не брать). К несчастью для Демиурга, понял он это слишком поздно – тогда, когда с заднего сиденья кабриолета на него накинулась обнаженная разъяренная фурия.
В сравнении со мной Викки пребывала в гораздо лучшей форме и, несмотря на пережитые побои, могла самостоятельно передвигаться. Если бы Ньюмен учел это обстоятельство, он без труда предугадал бы реакцию бывшей одноклубницы, когда та заметит, что между ней и Грегом уже не встанет никакая третья сила. Однако толстяк продолжал пялиться на плывущих к водопаду мертвых сицилийцев, пока в его вытаращенные глаза не впились ногти Кастаньеты, с безумным воплем накинувшейся на предателя с заднего сиденья.
Повидал я на своем веку разгневанных женщин, чего уж там говорить, но могу вас заверить: ни одна из них даже близко не сравнится в гневе с осатаневшей от боли и унижений баскской chica  . Викки не бранила своего обидчика грязными словами и не обещала выцарапать ему глаза – она просто взяла и без колебаний выцарапала их, как только ей представилась такая возможность. Несмотря на то что я глядел на мир сквозь застилавшую взор мутную пелену боли, а тело мое было искалечено, по нему все равно пробежали мурашки отвращения при виде того, что учинила над Грегом очаровашка Виктория. Ярости в ней бушевало столько, что ослепить противника и разодрать до костей ему лицо ей показалось явно недостаточно. Ухватив экс-председателя за волосы, Наварро задрала ему голову назад и, ничтоже сумняшеся, откусила орущему благим матом бедолаге нос аж под самый корень. Крики неистовствующей хищницы и терзаемой ею жертвы слились в один душераздирающий вопль безумия, какой, наверное, нельзя было услышать даже на оргиях садомазохистов.
Возможно, в иной ситуации Ньюмену и удалось бы дать отпор этой кровожадной дьяволице, но, атаковав его со спины, Викки вынудила неуклюжего толстяка плюхнуться назад в кресло, подняться из которого она ему уже не позволила. Начисто оттяпав Грегу то, что он когда-то обожал совать во все интересующие его в Менталиберте дела, Кастаньета вцепилась мертвой хваткой предателю в кадык и одновременно зубами – в правое ухо. Последнее тут же повторило судьбу ньюменовского носа, брезгливо выплюнутого кровожадной красоткой за борт кабриолета.
В отличие от легко оторвавшегося уха, кадык у Демиурга был скрыт за массивным вторым подбородком и потому стал для истязательницы камнем преткновения. Ее цепкие пальцы царапали жертве шею, но так и не могли добраться до кадыка через слой подкожного жира. Эта заминка и позволила толстяку высвободиться. Обезумевший от боли Грег изловчился и, рванувшись, сбросил со спины насевшую на него Викки. А затем вывалился из кресла и метнулся вправо, но сослепу врезался в борт, после чего, осознавая, что Кастаньета от него так просто не отстанет, развернулся и начал отбиваться наугад, уповая, что это ему поможет. А может, и нет, но в любом случае добровольно прыгать за борт толстяк почему-то отказывался.
На что он еще надеялся, непонятно. Вопя и шипя, как дикая кошка, перепачканная вражеской кровью Викки перемахнула через спинки кресел и, не обращая внимания на жалкое сопротивление Демиурга, зарядила изувеченному предателю в челюсть размашистым хуком справа. Голова толстяка дернулась вбок, руки безвольно опали, а сам он, качнувшись будто пьяный, завалился животом на борт и повис на нем, как брошенный на спину лошади тюк. Кабриолет от такого смещения груза ощутимо накренился. Впрочем, Виктория быстро устранила этот непорядок: ухватила нокаутированного Ньюмена за ноги и отправила его вслед за макаронниками, облегчив таким образом летательный аппарат еще на полтора центнера.
Всю эту жуткую сцену я наблюдал, совершая с помощью Людвига восхождение по трапу в кабриолет. Робот тащил меня на руках не менее бережно, чем Викки, и уложил на очень кстати освободившиеся кресла заднего ряда. Потом извлек из-под сидений сложенное одеяло и протянул его Наварро, дабы та прикрыла наготу, согрелась и заодно отерла с лица кровь, поскольку сейчас Кастаньета выглядела как вернувшаяся с удачной охоты вампирша. У вконец измотанной Виктории едва хватило сил, чтобы развернуть дрожащими руками одеяло и закутаться в него. После чего она, словно сомнамбула, опустилась в ближайшее кресло и, стуча зубами от переизбытка адреналина, так и осталась сидеть, ссутулившись и пялясь широко раскрытыми глазами в одну точку. Мне захотелось утешить подругу, обняв ее или хотя бы сказав ей пару ласковых слов, но я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже языком, который, казалось, отмер и готов был вот-вот отвалиться.
А между тем воды изливающегося в Черную Дыру океана хлынули через парапеты смотровых площадок, затопили их и начали подниматься дальше, к башенным крышам.
Смекнув, что теперь об эвакуации можно забыть, последний из выживших сицилийцев впал в отчаянье, проорал нам что-то оскорбительное и вскинул на плечо гранатомет, не собираясь отпускать нас восвояси.
Но Людвиг начеку. На борту кабриолета не имелось оружия, да и ничего такого, что можно было бы швырнуть в противника, под рукой у пилота тоже не оказалось. Поэтому он предпочел поспешно отступить, сделав это максимально рациональным путем. Вместо того чтобы убираться восвояси, Людвиг просто-напросто направил свой летательный аппарат вверх и стремительно взлетел над шпилем соседней башни, уходя из зоны поражения целившегося в нас гранатометчика. Секунда, и мы уже находимся вне досягаемости его орудия, поскольку стрелять в нас под таким углом макароннику мешала крыша. Видимо от безысходности он выпустил ракету в нашу башню, начисто снеся ей шпиль, а потом бросил гранатомет в воду и храбро выпрыгнул из уже по пояс залитой площадки в бурлящую вокруг нее пучину…
Укутанная в одеяло Кастаньета продолжала пребывать в прострации после своей садистской выходки, а я, положив голову на подлокотник кресла, глядел на раскинувшийся под нами безбрежный поток, торчащий из него одинокий башенный шпиль и гигантскую «лилию» фонтанирующего гейзера на горизонте. Затем Людвиг словно прочел мои мысли и направил кабриолет к ярусному обрыву, позволив мне взглянуть на водопад и оценить его эпические масштабы с почти что идеального ракурса…
Ну что тут можно сказать? Bellissimo  , как, наверное, воскликнули бы сицилийцы, лети они сейчас с нами этим рейсом. У нас за кормой низвергалась в пропасть стена воды, которая при необходимости могла бы вращать саму земную ось, приделай к ней Всевышний соответствующих размеров лопасти. Падающие с километровой высоты миллиарды тонн воды обрушивались на нижний ярус и, надо думать, вызывали на нем нешуточное землетрясение. Что творилось внизу, прямо под нами, я, к сожалению, рассмотреть не мог, но и увиденного мне хватило с лихвой. Одно дело – взирать на «океанопады» с огромного расстояния, чем мы с Викки занимались в ковбойском поселке, и совсем другое – пролетать прямо над такой монументальной красотой. Моя гудящая от побоев голова закружилась еще сильнее, и мне пришлось закрыть глаза, дабы не потерять сознание…
Что, увы, не помогло, поскольку когда я снова открыл их, то понял, что нахожусь уже не в летающем кабриолете, а в похожем на тюремную камеру закрытом помещении без окон и разделяющей его поперек сплошной решеткой. Во второй половине комнаты было так же пусто, только там, в отличие от нашей камеры, имелась дверь.
При всем богатстве фантазии креатора Платта он, судя по всему, не стал задействовать ее при строительстве карантинного блока Поднебесной. Смена грандиозных абстрактных пейзажей Утиль-конвейера на такую минималистичную обстановку больше походила на издевку, нежели на случайное совпадение. Впрочем, по сравнению с пережитыми мной издевательствами это было равносильно безобидному щелчку по носу и потому вполне терпимо. Неизвестно, что ожидало нас в дальнейшем, но раз уж в последнюю минуту Морган Платт передумал и решил вытащить нас из бушующей стихии, значит, еще не все потеряно. Кроме, пожалуй, одного заведомо проигрышного варианта: если за переменой креаторских планов стоял опять-таки Южный Трезубец. В этом случае карантинный блок Поднебесной превращался для меня и Викки в чистилище, а дверь в комнате за решеткой вела не куда-нибудь, а прямиком в Ад…

Глава 22

Мало того что Морган Платт вынудил Тремито принять его провокационное предложение, так вдобавок выяснилось, что этот коварный безумец не сообщил Доминику самого главного. «Главное» же состояло в том, что, согласившись играть по правилам Терра Олимпия, сицилиец утрачивал контроль над своим разумом, который фактически становился игрушкой в руках создателя этого симулайфа. Ощущение было, мягко говоря, не из приятных. Но поскольку Аглиотти уже отринул сомнения и, фигурально выражаясь, шагнул в пропасть, стало быть, и остановить собственное падение он теперь не мог. Что находилось на дне этой пропасти: острые камни или мягкая подушка безопасности? Тремито был реалистом и полагал, что, скорее всего, первое. Вряд ли такой ненавистник преступников, как Платт, озаботился бы столь несущественными для него вопросами, как дальнейшая судьба своих подопытных.
А началось все с элементарной вступительной задачи – то, с чего и должны начинаться подобные научные эксперименты. Перво-наперво Доминику был продемонстрирован принцип работы «генератора воспоминаний», однако на примере, который выбрал для этого Платт, нельзя было даже приблизительно догадаться, какая ловушка поджидает Тремито за ближайшим поворотом.
– Взгляните на этот город, синьор Аглиотти, – попросил Морган, обведя рукой набережную Чикаго-ривер и выходящие на нее улицы итальянского квартала. – Я нарочно воссоздал его для вас в облике полувековой давности, чтобы вы побыстрее вжились в свою роль. Ради чего мне, правда, пришлось воспользоваться чужой М-эфирной моделью, так как сам я, к сожалению, не бывал в Чикаго начала двадцать первого века. Ну да это неважно… Пусть вас не смущают пустые улицы – они тоже являются частью моего замысла. И заодно вашим первым заданием. Все, что от вас сейчас требуется, это оживить ваш любимый город.
– Не знаю, как Мичиганский Флибустьер, а я ненавижу Чикаго, – угрюмо заметил Тремито. – То, что я в нем родился и вырос, абсолютно ничего не значит. Этот город впитался в меня, как вонь навозной жижи – в свинью. И куда бы я не поехал, везде мне кажется, что от меня разит чикагскими трущобами, а люди при разговоре со мной только из вежливости не зажимают носы.
– Превосходно, синьор Аглиотти! Просто превосходно! – радостно подмигнул Доминику креатор и показал большой палец. – Вы определенно ухватили суть задачи. Умоляю, побольше, побольше подобных деталей! Ведь это так поэтично. Мрачно, грязно, но несомненно поэтично!.. Но вернемся к нашим баранам. Итак, я попросил вас вдохнуть в этот город жизнь. Что ж, давайте посмотрим, каков будет ваш ответ.
– Мой ответ прост: я понятия не имею, как оживлять мертвые города! – огрызнулся Доминик. – Но если все зависит только от ясности моих воспоминаний… Да, конечно, я отлично помню тот Чикаго. Когда мне было десять лет, вон на том углу, например, однажды ограбили инкассаторский броневик. Я как раз шел с приятелями в кино…
– Нет-нет, не надо слов, синьор Флибустьер, – прервал подопытного креатор. – Просто хорошенько сконцентрируйтесь и восстановите в памяти ту картину. Хотя бы в общих чертах, а логическая структура симулайфа проанализирует эти воспоминания и на их основе дорисует все оставшиеся детали.
– Как скажете. По мне так это даже проще, – пожал плечами сицилиец, после чего сосредоточенно прищурился и наморщил лоб, пытаясь четко следовать рекомендации креатора…
…И Чикаго вокруг неожиданно смазался, словно Доминик взглянул на него сквозь грязное мокрое стекло, затем поплыл куда-то в сторону, как при головокружении, а после вновь обрел прежнюю четкость, только на сей раз картина города разительно переменилась.
Теперь Тремито и Морган находились на другом берегу реки, неподалеку от того места, где случилось упомянутое сицилийцем ограбление броневика. И, как показалось подопытному, это не он перелетел сейчас через реку со скоростью пули, а весь огромный город сместился в пространстве относительно него и Платта. От неожиданности ноги у Аглиотти подкосились, и ему пришлось ухватиться за плечо креатора, чтобы не упасть на тротуар. А вот у Моргана это молниеносное пространственное (и, как выяснилось чуть позже, временное тоже) перемещение не вызвало приступ морской болезни. «Клетчатый» пижон держался на ногах с уверенностью бывалого матроса, привычного и не к таким М-эфирным болтанкам.
Впрочем, накатившая на Доминика дурнота прошла уже через несколько секунд. Едва он понял, что окружающий мир по-прежнему незыблем, как и реальный, то сразу отцепился от креаторского плеча и, чувствуя неловкость из-за проявленной слабости, предпочел без разговоров вернуться к прерванным воспоминаниям.
Однако теперь предаваться ностальгии стало заметно сложнее. Дело было не во внезапной смене ракурса и вызванном этим легком шоке, а из-за толп народа, что заполонили собой набережную, едва Аглиотти воскресил в памяти события того знаменательного вечера из детства. Люди сновали по тротуарам, а проезжая часть была загромождена автотранспортом – теми самыми мнущимися от ударов «консервными банками», какими в начале века являлись все автомобили, пока их обшивку не стали делать из высокопрочных, не подверженных деформации полимеров. На той стороне реки автомобильный поток плавно двигался по набережной, но на этом берегу движение было застопорено. Причина пробки находилась совсем неподалеку. Улица была перегорожена полицейскими патрулями и стоящим поперек дороги угловатым инкассаторским фургоном с вырванной задней дверью. Пронзительный вой сирен, гудки клаксонов и взволнованные крики уничтожили без остатка ту тишину, что еще совсем недавно царила над М-эфирным Чикаго.
Оказавшись в окружении плотной толпы, Доминик впал в замешательство, но креатор вновь пришел ему на помощь, дав своевременную рекомендацию:
– Не беспокойтесь, эти люди нас не замечают и не слышат, хотя мы – никакие не призраки. Я и вы – абсолютно такие же, как все, и при желании можем обратить на себя внимание. Правда, для этого нам надо проявить некоторую инициативу. – Платт легонько хлопнул по спине прошедшего мимо него пожилого мужчину, и тот обернулся. После чего недоуменно огляделся, пожал плечами и зашагал дальше. – Но если стоять на месте или неторопливо идти, ни один движущийся объект в этом мире в вас не врежется. Даже летящая пуля или несущийся навстречу автомобиль, если у того будет хотя бы немного места для маневра. Я нарочно перепрограммировал Терра Олимпия таким образом, чтобы вы не отвлекались на раздражители и могли полностью сосредоточиться на воспоминаниях… Кстати, каковы ваши ощущения от первого сеанса активной мнемореставрации?
– Нормально. А ваши? – полюбопытствовал в ответ Аглиотти, глядя, однако, не на причину массового ажиотажа – ограбленный средь бела дня броневик, – а на стоящих поблизости подростков, оживленно обсуждающих уличное происшествие.
– Неплохой дебют, – похвалил подопытного Морган. – В целом мне нравится. В этом деле – главное начать, а потом реставрация отдельных фрагментов прошлого подстегнет процесс воспоминаний. Уверен, скоро вы припомните даже те детали, какие, как вы раньше полагали, были вами основательно забыты. Принцип снежной лавины: чтобы сдвинуть с места гору, порой достаточно просто щелкнуть пальцами… Ага, смотрю, вы повстречали старых знакомых!
Платт указал тростью на заинтересовавших Доминика малолетних горожан.
– Это мои приятели, с которыми мы в тот вечер шли в кинотеатр, – пояснил Тремито. – Почти все в сборе: Джонни-Шуруп, Уго Бозельдо, Оскар Сасси, Толстый Альберто… Вот только я почему-то не вижу среди них…
– …Себя? – попробовал предугадать вопрос собеседника поэт-мусорщик. Аглиотти утвердительно кивнул. – И не пытайтесь, синьор Флибустьер, ведь вас в ваших воспоминаниях нет и быть не может. Грубо говоря, вы и есть тот самый оператор, который запечатлел на «видеокамеру» своей памяти все то, что сейчас нас окружает. А операторы, как правило, в кадр своих фильмов не попадают.
Снующая по тротуару взбудораженная толпа и правда удивительным образом «обтекала» креатора и Доминика, задевая их разве что краями одежд, сумок и полиэтиленовых пакетов. Сицилиец неторопливо подошел к подросткам, уселся перед ними на корточки и пристально всмотрелся в лица каждого из них. Парнишки указывали пальцами на торчащий посреди улицы взорванный броневик, по-приятельски шпыняли самого упитанного члена своей компании, браня его за то, что если бы он не задержался на пустыре справить нужду, все они точно стали бы свидетелями ограбления. А теперь из-за такой досадной мелочи, как желание Толстого Альби отлить, им приходится довольствоваться лишь созерцанием места преступления. Что было уже не так захватывающе и, самое главное, обидно, поскольку все интересное уже закончилось.
Альберто, который и сам сокрушался по этому поводу, предложил в ответ простой и гениальный выход из положения. Мол, подумаешь, опоздали! Невелика печаль! Разве кто-то мешает нам сказать остальным приятелям, что мы наблюдали совершенное здесь преступление от начала до конца? Дескать шли себе по улице в кино, а тут вдруг рядом – ба-бах! – дым, огонь, стрельба, налетчики в масках палят из автоматов, охранники отстреливаются и так далее в том же духе…
Приятели прекратили ругаться, переглянулись и, примирительно похлопав толстячка по плечам, согласно закивали. Сидевшего в метре от них и повзрослевшего на сорок лет Тремито они в упор не замечали.
– Толстый Альберто был тот еще лгун, – ухмыльнувшись, заметил Аглиотти подошедшему к нему Моргану. – Он потом эту историю так красочно на каждом углу рассказывал, что в конце концов даже мы – те, кто тогда здесь присутствовал, – начали верить, что все именно так и случилось… Занятно: с того дня миновало столько лет, а у меня получилось показать вам своих друзей детства прямо как… живых. Не знай я, где мы с вами находимся, ни за что не отличил бы этих парнишек от настоящих. Подумал бы, наверное, что переместился в прошлое и снова иду с ними в кинотеатр смотреть «Пиратов Карибского моря».
– При всей очевидности вашей точки зрения, синьор Аглиотти, я вынужден, однако, с вами не согласиться, – покачав головой, ответил креатор. – По моему глубокому убеждению, мальчишки, которых вы видите перед собой, самые что ни на есть настоящие и живые. Конечно, многие креаторы наверняка обсмеют подобное заявление, но авторитет Моргана Платта в нашем сообществе достаточно высок, чтобы мое мнение не нашло массу сторонников и не получило статус научной гипотезы. – И, разгладив без того идеально торчащие усы, немного смущенно добавил: – Правда, пока что вы – первый, кому я высказываю это предположение.
– Живые? – удивленно вскинув брови, переспросил Тремито. – Боюсь, мистер Платт, я вас не понимаю. И вы, и я доподлинно знаем, что в реальности этих мальчишек не существует, поскольку все они порождены всего лишь моими воспоминаниями.
– О, эти застарелые, набившие оскомину стереотипы: реальность и виртуальность! – «Клетчатый» пижон воздел руки к небу и состроил страдальческую гримасу. Похоже, ему нравилось то и дело корчить из себя театрального актера. – Господи, когда же человек наконец осознает, что ментальный мир – это не грезы, не сон и не галлюцинация! И все, что в нем происходит, абсолютно такая же реальность  , как и та, в которую мы вынуждены периодически возвращаться из М-эфира. Сегодня он – это неотъемлемая составная часть нашего бытия. Если хотите, очередной Новый Свет, открытый нами на, казалось бы, изученной вдоль и поперек старушке-Земле. Поэтому разграничивать его с остальным миром попросту глупо, согласитесь. Тем более что современный цивилизованный человек проводит в Менталиберте половину своей жизни. И если здесь, в этом Новом Свете, наши воспоминания обретают способность действительно оживать  , то как вообще можно назвать их ненастоящими или, упаси боже, мертвыми? Ведь эти мальчишки, синьор Аглиотти, не выдуманные вами статисты, какими является подавляющая часть окружающих нас горожан, «дорисованных» симулайфом исключительно для полноты картины. Ваши друзья детства продолжают жить у вас в воспоминаниях и не умрут, пока вы окончательно не позабудете их. Что, полагаю, вряд ли произойдет, пока вы сможете находиться в здравом уме и трезвой памяти. Да вы только взгляните на этих юных балбесов! Разве сейчас они подчиняются заданной им программе поведения, как прочие здешние статисты? Нет, потому что никто никогда не писал для ваших друзей такой программы! Вы просто поселили их вместе с кусочком того времени у себя в памяти, и с тех пор они там живут. А раз так, следовательно, все то, о чем я только что говорил, – чистейшая правда. Ну что, синьор Аглиотти, я вас убедил или вы все еще желаете со мной поспорить?.. Синьор Аглиотти?.. Что с вами? Вы в порядке?
Беспокойство Моргана было вызвано тем, что его собеседник вдруг застыл и напрягся, словно увидел привидение. Хотя между Тремито и стеной ближайшего здания, на которую он пялился, не маячило ни призраков, ни даже людей.
– Я в порядке, – отозвался Доминик внезапно севшим от волнения голосом, но тут же поправился: – Хотя нет, не совсем… Просто ваша теория… навела меня на кое-какие мысли… То, о чем вы сейчас рассказали… Прежде я никогда не задумывался о подобных вещах… Да и о многом другом тоже… Однако, если вы действительно правы… А это, несомненно, так и есть… Получается, что… Нет, забудьте, это неважно.
Тремито помассировал виски и потер глаза, пытаясь таким образом прогнать охватившую его неуверенность. Раньше это обычно помогало. Сегодня – нет. Почему, неизвестно – не так уж сильно смутившие Доминика догадки выбили его из колеи.
– Ошибаетесь, синьор Аглиотти, – возразил Морган. – Для меня важны все без исключения припомненные вами факты. Так что позвольте мне самому решать, на какие подробности вашей биографии следует проливать свет, а мимо каких можно пройти стороной. К примеру, меня не особо интересует, когда и при каких обстоятельствах вы лишились невинности, но вот другие памятные факты из личной жизни Мичиганского Флибустьера я был бы не прочь выведать. И прежде всего ту деталь, о которой я уже спрашивал вас во время нашей первой встречи. Да-да, речь идет именно о том талисмане, к которому вы так часто притрагиваетесь в последнюю пару минут. Убедитесь сами, если не верите.
Доминик опустил глаза и мысленно чертыхнулся. Креатор был прав: сейчас пальцы сицилийца и впрямь поглаживали висящее у него на шее под рубахой колесико. Со стороны это выглядело всего лишь безобидным почесыванием груди – обычным рефлекторных жестом, проявляющимся у многих людей в минуты глубокой задумчивости. Но кого и мог провести этот жест Флибустьера, только не всевидящего хозяина Терра Олимпия. Он знал о наличии у гостя странного талисмана, но понятия не имел, что этот талисман символизирует.
– Эти подробности моей биографии вам знать не положено! – отрезал Тремито. – И не надейтесь, что сунете свой любопытный нос в то, что касается этого талисмана.
– Да я и не надеюсь, – снисходительно рассмеялся мусорщик. – Не надеюсь, потому что совершенно точно знаю, что получу к ним доступ, хотите вы того или нет. Слышали когда-нибудь о занимательном психологическом тесте «Белый медведь»?.. Нет? Шуточная задачка, обыгрывающая одно непреложное свойство человеческой памяти. Испытуемому просто-напросто предлагают в течение следующих двадцати секунд не думать о белом медведе. Или еще о чем-нибудь – не суть важно. Так вот, можете быть уверенными, что ничего у вас не выйдет. Чем сильнее вы станете пытаться абстрагироваться от мысли о белом медведе, тем отчетливее этот проклятый медведь будет маячить у вас перед глазами. Догадались, к чему я веду?.. Вот потому, синьор Аглиотти, если я настоятельно попрошу вас сосредоточиться и не думать о вашем талисмане – этом маленьком колесике, что было отломано от игрушечного автомобиля, – вы ведь прекратите думать о нем, разве не так? Соберетесь с духом и изгоните все до единой мысли об этой вещице, что висит у вас на шее на обычном шнурке. Уж кому-кому, но вам-то не справиться с таким элементарным заданием: забыть о собственном талисмане! Это же не какой-нибудь драгоценный кулон, а обычное пластиковое колесико ценою не больше цента…
– Figlio di putana  ! – взревел Тремито и, будучи не в силах больше сдерживаться, рывком сунул руку за пазуху, где в наплечной кобуре покоилась его «Беретта»…

…Однако выхватить ее Доминик так и не выхватил, хотя его пальцы уже сомкнулись на рукоятке пистолета. Изгаляющийся над подопытным креатор, чьи шутки только что перешли все грани приличия, вновь оказался на шаг впереди Мичиганского Флибустьера, сбив его с толку очередной стремительной сменой декораций. Правда, на сей раз Аглиотти и Платт перенеслись не в соседний район Чикаго, а гораздо дальше. Что же касательно шкалы временных координат, то здесь смещение, наоборот, произошло в другом направлении – ближе к действительности. Все эти подробности выяснились практически сразу же, как только сицилиец понял, где он находится. А понять это оказалось проще простого, особенно после настоятельной просьбы Моргана не думать о висящем на шее Тремито талисмане.
Снова мир расплылся перед глазами Доминика мутными водянистыми мазками и крутанулся вокруг него скоротечным вихрем. Но теперь Аглиотти пережил его гораздо увереннее и даже не испытал головокружения – сказывалось, видать, привыкание ко всяким М-эфирным выкрутасам. Когда же ураганная перемена обстановки завершилась, сицилиец обнаружил себя стоящим посреди небольшой гостиной, обставленной скромной мебелью и устланной пушистым ковром. В дальнем углу комнаты потрескивал дровами камин, в центре стоял накрытый по-праздничному обеденный стол, а на нем – разрезанный на куски торт с шестью свечками… По всем приметам, недавно здесь проходило маленькое семейное торжество.
Завидев торт, Тремито застыл как вкопанный, вцепившись в рукоятку все еще находящейся в кобуре «Беретты». Сцена, которую он переживал в памяти уже бессчетное количество раз, теперь нарисовалась перед ним с такой потрясающей натуралистичностью, что Аглиотти тут же бросило в холодный пот, а горло сдавила тугая невидимая петля.
– Доминик, почему ты не загнал машину во двор? – раздался из кухни женский голос. Знакомый голос. Голос Долорес, которую через несколько секунд разорвет влетевшая в окно граната. – Ты что, сегодня уезжаешь? А я сказала Серджио, что папа останется с нами до завтра. Он ведь всю неделю от окна не отходил, ждал, когда ты приедешь к нему на день рождения. И я тоже ждала…
За спиной у Аглиотти послышалось негромкое детское лепетание. Ему не нужно оборачиваться, дабы узнать, что там происходит, поскольку он прекрасно помнит: это сын увлеченно играет с подаренным ему папой игрушечным автомобилем. Выпущенный Тулио Корда реактивный снаряд пролетит прямо у Серджио над головой и только потом угодит в кухню… Скованный ужасом, Тремито кое-как проглатывает подкативший к горлу комок, после чего вдруг резко стряхивает с себя парализующее наваждение, срывается с места и бросается к окну, выхватывая на ходу пистолет.
Разумеется, Колабродо со своим гранатометом уже стоит напротив дома и целится в окно гостиной. Доминик без колебаний вскидывает «Беретту» и успевает выстрелить дюжину раз, прежде чем осознает, что оконное стекло перед ним не разбилось и проку от пистолета, кроме грохота, совершенно никакого (за что явно надо благодарить ублюдка Платта, беспокоившегося за свою шкуру и превратившего оружие подопытного в обыкновенный пугач). Да и грохот этот слышит лишь один Тремито, поскольку Серджио как играл, так и продолжает играть, совершенно не обращая внимания на суетящегося подле него отца…
Тулио Корда стреляет, в то время как он, по идее, должен уже лежать посреди улицы, нашпигованный свинцом, и реактивный снаряд несется прямо на загородившего оконный проем Аглиотти. Отчетливо, будто в замедленной съемке, он видит, как граната врезается в стекло, а затем… пролетает всего в сантиметре от плеча Доминика, успевая невесть в какой момент отклониться от курса ровно настолько, чтобы разминуться с сицилийцем, «заговоренным» в своих воспоминаниях от таких напастей. Стеклянные осколки, которые шрапнелью врываются в гостиную, тоже минуют Тремито стороной, хотя как минимум половина из них изначально была предназначена ему.
О том, «чувствителен» ли подопытный ко взрывам, креатор вроде бы не заикался, и Доминик полностью уверен, что к этой напасти у него точно нет иммунитета. Однако в разразившемся окрест сицилийца огненном вихре он не только не получил ни единой царапины или ожога и не оглох, но и полностью сохранил рассудок, что было совершенно немыслимо. Но вдвойне немыслимым оказалось то, что, когда взрыв отгремел и пламя схлынуло, перед Аглиотти открылась настолько целостная и ясная картина, что в нее было даже трудно поверить.
Тремито резонно усомнился, действительно ли все произошедшее отложилось у него в голове с кинематографической четкостью, или же это проклятая Терра Олимпия взялась заполнять пробелы в его воспоминаниях сгенерированными ею М-эфирными образами. Но в любом случае, повторное прохождение этого круга Ада Доминик пережил не так мучительно, потому что знал: это уже случилось, и ничего нельзя изменить.
Он бродил по пожарищу, целый и невредимый, возможно, повторяя свой маршрут, который проделал тогда, когда ползал контуженный на четвереньках, а возможно, и нет, но сегодня он увидел все, чего не заметил прежде. И в частности торчащую из-под груды горящей мебели руку ребенка, продолжавшего крепко держать подаренную ему сегодня игрушку. Аглиотти неторопливо подошел к дымящемуся завалу, под которым покоился его сын, опустился на корточки и в угрюмой задумчивости крутанул пальцем оплавленное колесико игрушечного автомобиля. Оно моментально отвалилось и упало в ладонь Доминика.
– А ведь я, возможно, успел бы спасти тебя, Серджио, – проговорил он, вертя в пальцах пластмассовый кругляш, – если бы тогда не потерял сознание, прополз еще немного и разгреб эту чертову кучу. Правда, дон Сальвини говорил, что, по заключению врачей, ты умер мгновенно, но кто знает…
– Мне очень жаль, синьор Аглиотти… – «Клетчатый» пижон, как обычно, возник из ниоткуда и теперь тоже ходил по пожарищу, брезгливо отшвыривая концом трости со своего пути дымящиеся головешки. – Жаль этого милого мальчика и ту очаровательную женщину, которые погибли здесь у вас на глазах. А также жаль, что вы не погибли вместе с ними, потому что в том случае их смерть имела бы хоть какой-то смысл.
– Вот, возьмите. В качестве, так сказать, памятного сувенира об этой экскурсии. – Доминик щелчком перебросил Моргану колесико, которое только что подобрал. Несмотря на подчеркнутую степенность, тот довольно ловко изловил копию талисмана Тремито и, поднеся ее ближе к глазам, начал рассматривать пластиковый кругляш с придирчивостью ювелира, оценивающего драгоценный камень.
– Как, оказывается, все просто, – заметил Платт, не отвлекаясь от своего чрезвычайно интересного занятия. – А я столько времени потратил безрезультатно, стараясь выяснить тайну вашего талисмана… Что ж, теперь и впрямь все прояснилось… Однако меня поражает ваше хладнокровие. Любой другой на вашем месте, кому пришлось бы заново пережить такую трагедию, вмиг утратил бы самообладание и начал метаться, пытаясь все изменить или хотя бы повернуть ход событий в сторону наименьшего зла. Весьма непривычно, знаете ли, видеть отца, спокойно взирающего на то, как его малолетний сын лежит под горящими обломками, и даже палец о палец не ударившего, чтобы его вытащить. Ваше поведение противоречит самой человеческой природе, которая однажды одарила вас сыном, но почему-то забыла наделить отцовскими инстинктами. Странно, особенно если учесть, как вы дорожите неприкосновенностью своего талисмана.
– Я так понимаю, вы снова пытаетесь вывести меня из себя? – злобно прищурившись, полюбопытствовал Тремито, все еще продолжая держать в руке пистолет. Но, бросив взгляд на заваленного обломками Серджио, мрачно вздохнул, спрятал «Беретту» в кобуру и почти сразу же остыл: – Хотя, наверное, вы правы: природа именно так со мной и поступила. А когда поняла, что совершила ошибку, отобрала у меня то, чего я никогда не заслуживал. С той самой минуты, как я взял в жены Долорес, меня не покидала мысль, что когда-нибудь я именно таким образом ее и потеряю. И Серджио – тоже. С теми врагами, которых я наживал себе все больше и больше, шансы на подобный финал моей семейной жизни лишь возрастали. Это было все равно, что изо дня в день играть в русскую рулетку, только приставляя пистолет не к своему виску, а к головам жены и сына. Такое происходило каждый раз, когда я казнил кого-либо по приказу capo  , и в итоге однажды револьвер выстрелил, и игра закончилась не в мою пользу. Фактически, мистер Платт, моя семья погибла гораздо раньше, чем ее убил из гранатомета тот ублюдочный киллер. Все эти годы я знал, что живу с двумя приговоренными к смерти людьми; знал, что только я и никто другой приговорил их и что единственный выход для всех нас – это продолжать жить, прячась, озираясь по сторонам и надеясь, что витающий над нами ангел смерти подождет еще немного и не спустится с небес именно сегодня, а если повезет, то и завтра. Долорес и Серджио должны были умереть, и они умерли. Другой судьбы у них не было. Чтобы понять то, что я чувствую, когда говорю об этом, сначала казните жестокой смертью пару сотен человек, станьте для их родственников кровным врагом, а затем попробуйте устроить своей семье счастливое будущее и посмотрите, что станет с вашими отцовскими инстинктами. Могу поспорить, вы сильно удивитесь, когда однажды вдруг ощутите желание собственноручно удушить своих детей только для того, чтобы кто-то другой не сделал это прямо у вас на глазах. Вот почему, мистер Платт, я не заламываю руки над телом собственного сына и не проклинаю небеса за то, что они забрали у меня моих близких. Можете мне верить, можете нет, но все, о чем я вам сейчас рассказал, тоже является частью нашей реальности. Той самой реальности, которая, согласно вашей теории, едина и неделима… А теперь, если у вас больше нет ко мне вопросов о талисмане, позвольте сменить тему. Давайте лучше вспомним Долорес и Серджио такими, какими я всегда их помнил и какими они продолжают по сей день жить у меня в памяти!
И, закрыв глаза, вернулся в мыслях на полтора года раньше этого кровавого дня, в мир яркого солнца, лазурного моря и самого счастливого лета в своей жизни…

– Флорида?! – удивился Морган, смотревшийся в своем дурацком клетчатом пальто на берегу Мексиканского залива столь же нелепо, как смотрелся бы сейчас на месте Платта, к примеру, морж или северный олень. – Весьма любопытно! Признаться, я заинтригован. Умоляю, синьор Аглиотти, не томите, скажите, зачем вы доставили меня в это райское место?
– Идемте, – поманил Тремито креатора и, не сказав больше ни слова, зашагал к расположенному неподалеку от побережья скромному одноэтажному коттеджу, чей засаженный пальмами задний дворик выходил прямиком на пляж.
– Хм… Ну что ж… Как вам будет угодно, – пожал плечами усатый пижон и подчинился, направившись следом за своим подопытным.
В молчании они подошли к маленькому, чуть выше колен, белому заборчику, что огораживал строение. Ведущая во двор калитка была открыта, но Доминик не стал входить на территорию коттеджа, а уселся на низкую лавочку, что стояла возле ограды под развесистой пальмой, чьи похожие на весла байдарки листья отбрасывали густую прохладную тень.
– Присаживайтесь, – предложил сицилиец Моргану, указав на место рядом с собой. Лавочка была достаточно длинной, и при желании на ней могли бы разместиться без стеснения трое, а то и четверо человек.
– Почему бы и нет, – пробормотал Платт и опустился на скамью с такой важностью, будто усаживался как минимум на трон. И, устроившись поудобнее, проговорил: – Прошу прощения за назойливость, синьор Аглиотти, но не могли бы вы все-таки ответить на мой вопрос…
Морган не договорил, поскольку в этот момент из калитки на пляж выбежал парнишка лет пяти, а следом за ним – молодая смуглая брюнетка в купальнике и соломенной шляпке. На левой руке у женщины висело полотенце, а в правой находился большой разноцветный мяч, который она бросила мальчику, как только тот отбежал и крикнул ей: «Мама, давай!» Пока же ребенок бегал за мячом и со смехом гнал его обратно неловкими пинками, его мать дошла до стоящего неподалеку от воды шезлонга, расстелила на нем полотенце и уселась загорать, при этом ни на миг не выпуская из поля зрения играющего у моря сына. А тот продолжал носиться по пляжу, на ходу отыскивая для себя всевозможные занятия: то пытался изловить севшую поблизости чайку, то начинал бросать в прибой камушки, то плюхался на теплый песок и что-то на нем сосредоточенно рассматривал, то вдруг находил раковину какого-нибудь моллюска и нес показать находку матери, то опять вспоминал про мяч и продолжал со смехом футболить его до тех пор, пока не переключался на новую игру.
– Какой непоседливый малыш, – заметил Морган, опершись сцепленными в замок пальцами на набалдашник трости.
– Долорес приходилось постоянно скрываться, и Серджио очень редко играл с другими детьми, – ответил Доминик. – Поэтому он с младенчества привык развлекать себя сам. В ту зиму он переболел пневмонией, и врач порекомендовал нам отвезти сына на лето к морю. Спасибо дону Сальвини: он арендовал для нас во Флориде коттедж на берегу Мексиканского залива, в городке Сарасота, и попросил своего племянника, который держал в тех краях кое-какой бизнес, приглядывать за моей семьей. Долорес и Серджио провели там три чудесных месяца – пожалуй, самых лучших месяца в своей жизни. По крайней мере, больше нигде и никогда я не видел на лицах жены и сына таких счастливых улыбок. А осенью началась Тотальная Мясорубка…
– Вы тоже провели то лето в Сарасоте?
– Я пробыл с семьей всего пару недель: одну – как только мы туда приехали, и последнюю, накануне отъезда. Лето перед Мясорубкой выдалось довольно нервозным, поэтому никто не отпустил бы меня из Чикаго на такой долгий срок. Но Долорес связывалась со мной по видеосету дважды в день, и я постоянно был в курсе того, как проходит их отдых.
– Раньше я считал, что такой одиозный человек, как вы, синьор Аглиотти, наверняка является в семейной жизни тем еще деспотом. Однако, глядя на ваших жену и сына, я убеждаюсь, что они совсем не похожи на забитых и запуганных людей. Скажите, как вообще Долорес относилась к вам: любила или все-таки боялась?
– Сомневаюсь, что она вышла за меня замуж по любви. А если и боялась, то самую малость. Долорес выросла в бедном квартале Сан-Хуана, в Пуэрто-Рико. Когда ей исполнилось шестнадцать, отчим продал ее в местный бордель, где она провела почти пять лет, пока однажды я не прибыл к ее хозяину с посланием от близкого друга моего capo  и не разнес этот притон до основания. Некоторым оставшимся без работы симпатичным девочкам из того заведения, в том числе и Долорес, было предложено перебраться в Чикаго – грудастые пуэрториканки на севере всегда пользовались спросом. Мне поручили эскортировать их через всю страну и смотреть, чтобы они ненароком не разбежались по дороге. От Пуэрто-Рико до Мичигана путь неблизкий, и у меня было время узнать поближе всех моих подопечных. Так мы с Долорес и познакомились… Вряд ли я влюбился в нее, но было в ней нечто такое, что заставляет вас все время думать об этой женщине и желать встретиться с ней снова и снова…
– О, я вас прекрасно понимаю, – кивнул Платт, взирая на загорающую у моря стройную пуэрториканку. – Ведь когда-то я писал стихи как-никак.
– У нас с Долорес были странные отношения, – продолжал Тремито. – Она с детства натерпелась столько унижений, что, когда я предложил ей жить вместе, а потом и пожениться, она восприняла это прежде всего как избавление от той мерзости и насилия, в которых ей пришлось провести свою молодость. Рядом со мной Долорес никто и пальцем не посмел тронуть, и она этим гордилась. А когда родился Серджио, она была просто без ума от счастья, поскольку даже не верила, что вообще сможет когда-нибудь иметь детей. И еще Долорес знала, что может забрать сына и уйти от меня, как только решит, что жизнь с палачом стала для нее невмоготу. Я дал ей слово, что в этом случае не стану преследовать ее и мешать ей устраивать для себя и Серджио новую жизнь. Долорес была молода, красива и вполне сумела бы подыскать себе хорошего мужа, а Серджио – отца, который подарил бы ему достойное будущее. Но она не ушла, мистер Платт. Уж не знаю почему, но не ушла и была со мной до самой своей смерти. Может, не поверила мне и действительно боялась моей мести, а может, между нами и впрямь было что-то похожее на любовь… Но так или иначе, я хотел бы отплатить Долорес тем же. Верность за верность – полагаю, это правильное решение.
Доминик указал на жену и сына, выглядевших так же, как в ту первую неделю их отдыха в Сарасоте – именно один из таких дней и воскресил сейчас в памяти Аглиотти.
– Что вы имеете в виду? – Морган озадаченно нахмурился.
– Помнится, вы сказали, что все люди, порожденные в Терра Олимпия моими воспоминаниями, являются полноценными живыми людьми. Разве не так?
– Разумеется, так. Я – твердый сторонник этой точки зрения и не собираюсь отказываться от своих слов, тем более что им имеется ряд убедительных доказательств.
– Вот и прекрасно. Значит, вы-то мне и поможете.
– Каким же образом, позвольте полюбопытствовать?
– Неужели не догадываетесь? – удивился Тремито. – Ведь вы – один из самых гениальных на планете специалистов по работе с М-эфиром…
– Ну… я не стал бы говорить так громко: «самый гениальный»… – смутился креатор, хотя по выражению его лица было заметно, что он явно польщен похвалой, прозвучавшей из уст не абы кого, а самого Мичиганского Флибустьера.
– Погодите, мистер Платт, не перебивайте!.. Я, конечно, в ментальных технологиях профан, но полагаю, что любой созданный в М-эфире мир возможно каким-то образом сохранить. Чем вот этот мир… – сицилиец обвел рукой пляж, – отличается от прочих М-эфирных миров, созданных вами в Терра Олимпия? На мой взгляд, абсолютно ничем. Так окажите мне услугу: сохраните его где-нибудь в уголке своего архива специально для меня, а я буду иногда захаживать к вам, чтобы просто побыть немного со своей женой и сыном. Не нужно сохранять слишком многого – оставьте лишь ту часть Сарасоты, которая видна с этого пляжа, и пусть первая неделя, которую мы провели на побережье втроем, длится бесконечно. Пусть воскресный вечер последнего дня этого цикла плавно переходит в ночь уже прожитого нами понедельника, а Долорес и Серджио просыпаются утром, забыв о минувшей неделе и думая, что приехали сюда лишь несколько часов назад. И разумеется, чтобы я имел возможность играть с собственным сыном, а с женой… ну вы понимаете… чтобы тоже… как раньше…
Тремито запнулся, ощутив неловкость перед собеседником. Нечто подобное произошло с ним в тот день, когда после пережитого на себя покушения он очнулся на вилле дона Сальвини, узнал, что Серджио и Долорес погибли, и выслушал рассказ старушки-сиделки о том, как она сберегла для него его будущий талисман, который врачи пытались отобрать у бессознательного больного. Аглиотти так и не поблагодарил ту женщину за ее чуткий поступок. Тогда он едва ли не впервые в жизни почувствовал себя обязанным абсолютно незнакомому человеку, и это непривычное чувство вызвало у сицилийца глухое раздражение, ибо он страсть как ненавидел быть обязанным посторонним людям. Аналогичное раздражение Тремито ощущал и сейчас, когда был вынужден просить Моргана об услуге.
– Сделайте так, как я прошу, мистер Платт, и клянусь, вы получите от меня воистину королевский подарок, – добавил Доминик после непродолжительной паузы. – Такой подарок, за который любой из тележурналистов или газетчиков будет готов, не задумываясь, продать душу Дьяволу.
– А именно? – попросил уточнения креатор.
– Обещаю передать вам в распоряжение всю  память Мичиганского Флибустьера. Всю без остатка. И те воспоминания, какие вас интересуют, и те, о каких вы даже не подозреваете. Вы получите шанс увидеть воочию такие мерзости, какие, если их обнародовать, неделями не будут сходить с первых полос газет.
– И все это богатство я получу только в обмен на то, что вы от меня просите? – переспросил Морган.
– Да, – без колебаний подтвердил Доминик, глядя на жену, ведущую сына за руку по кромке прибоя. Ленивые теплые волны лизали ноги Долорес и Серджио, что повергало последнего в несказанный восторг. – Только за это, и ничего больше.
– Что ж, я понял вас, синьор Аглиотти, – кивнул Платт, а затем поднялся со скамьи, сделал в задумчивости несколько шагов в сторону моря, после чего решительно обернулся и, опершись на трость, продолжил: – Предложенная вами сделка мне нравится, и я в силах выполнить ваши условия. Все, кроме последнего, уж извините. Видите ли, М-эфирный квадрат с бесконечным временным циклом, который я создам по вашему заказу, будет основан не на фантазиях, а на воспоминаниях, а эти ментальные субстанции, как я вам уже говорил, обладают немного отличной структурой. У последних она более целостна и не позволяет подключаться к ним, как к обычным квадратам, в режиме активного пользователя. Иными словами, вам будет позволено лишь наблюдать за женой и сыном, как сейчас, и не более. С фантазиями все было бы гораздо проще – их структура пластична и легко подвергается преобразованиям. Единственное, что Терра Олимпия может безболезненно внести в ваши воспоминания, это статистов, в чем вы имели возможность убедиться на примере мнемореставрации Чикаго вашего детства. Статистами я могу заполнить этот пляж так, что здесь яблоку будет негде упасть, а вот позволить вам поиграть с сыном, увы, бессилен. Поэтому решайте сами, устраивает ли вас роль обычного наблюдателя или мы забываем об этом разговоре и возвращаемся к тому, с чего начали, – к фрагментарному экскурсу в ваше бурное прошлое.
Доминик ответил не сразу. Примерно минуту он просидел в полном молчании, не сводя глаз с прогуливающихся у воды Долорес и Серджио (креатор при этом деликатно отступил в сторонку, дабы не заслонять собеседнику обзор). Затем решительно встал с лавочки, скрестил руки на груди и, продолжая глядеть в сторону моря, заявил:
– Кажется, я знаю способ, как мне снова встретиться со своим сыном.
– Да неужели? – удивленно изогнул бровь Платт. – И что это за такая удивительная технология, о которой мне почему-то неизвестно?
– Танатоскопия, – пояснил Тремито. – Если вы работали на «Терру», значит, наверняка слышали о ней. Ее изобретатель – профессор Элиот Эберт. Уж его-то вы точно обязаны помнить.
– Хм… А ведь вы правы, черт подери, – хмыкнул просветленный Морган. – И что любопытно, я буквально час назад вспоминал старину Элиота и его теорию М-эфирного бессмертия в разговоре с одним знакомым джентльменом… Да, пройдя танатоскопию, вы воплотите в действительность свою мечту уже без каких-либо ограничений, поскольку без привязки к реальности ваш М-дубль станет неотличим от М-дубля обычного статиста. Эта методика не пришла мне в голову лишь по одной причине: я и в мыслях не держал, что вы решитесь на такой радикальный выход из положения. Надеюсь, вам хорошо известно, на что вы собираетесь пойти?
– Безусловно. Иначе стал бы я вообще заикаться на сей счет?
– Кто знает, кто знает… Но если вы и в самом деле принесете мне ваше танатоскопированное загрузочное досье, я обещаю, что поселю вас в ваших воспоминаниях и отведу под них самую почетную полку в своем архиве. Однако меня берут сомнения, знакома ли вам технология проведения танатоскопии, так сказать, от альфы до омеги. Для этого, как я понимаю, недостаточно просто взять и отправить в М-эфир импульс своего умирающего мозга.
– Я думал, что вы мне в этом тоже поможете, – признался Доминик, – или хотя бы проконсультируете, что и в каком порядке надо делать.
– Увы, синьор Аглиотти, но Эберт никогда не посвящал меня в тонкости своих антигуманных опытов, – развел руками креатор. – Единственное, что я могу подсказать, это то, что вам придется заниматься танатоскопией не здесь, а в Менталиберте. В противном случае мы можете навечно застрять в транзит-шлюзе, который не приспособлен для передачи ментальных импульсов при подобных нестандартных операциях. Впрочем, как мне стало недавно известно, у вас в команде есть человек, прошедший когда-то через руки профессора Эберта и получивший постоянный вид на жительство в Менталиберте.
– Вы правы, мистер Платт, – подтвердил Тремито, – Такой человек у меня и правда есть. Однако, перефразируя вашего любимого диктатора, скажу, что вместе с этим человеком у меня есть и куча проблем… Ладно, не будем о них – в конце концов, это не ваша забота… Но раз уж вы упомянули про Менталиберт, значит, вам хочешь – не хочешь, а придется меня туда отпустить. И желательно прямо сейчас. Если, конечно, вы заинтересованы, чтобы я поскорее управился со всеми проблемами и вернулся к вам для выполнения своей части договора.
– Хорошо, вы свободны. Можете уходить.
– Э-э-э… Что, вот так запросто? – усомнился Доминик. – А если я все-таки вас обманул и, сбежав, больше никогда сюда не вернусь?
– Синьор Аглиотти! – Морган состроил кислую мину и сокрушенно покачал головой. – Видит Бог, мне не хочется этого говорить, а тем паче делать, потому что, находись мы с вами в реальности, вы прикончили бы меня за такие слова на месте… Но как еще быть, если заключаешь договор с преступником? В общем, заранее приношу свои извинения, но если вы все же вздумаете меня обмануть, значит, мне придется снова убить ваших жену и сына. А ведь вам этого очень не хочется, разве не так?
На скулах у Тремито заиграли желваки, кулаки сжались, но, к своему удивлению, он обуздал ярость, вызванную дерзким ультиматумом Платта.
– Возможно, когда-нибудь я вас и убил бы, – процедил Мичиганский Флибустьер, скрипнув зубами. – Если бы, конечно, добрался до той глубокой норы, в которую вы зарылись… Но сегодня я вас прощаю. Потому что вы – бог, а я уже давно не злюсь на богов, так как понял, из какого теста все вы слеплены. Из такого же, как и мы – преступники и убийцы. Ведь будь Всевышний действительно справедлив, он бы давным-давно меня покарал…

Глава 23

Главным, на мой взгляд, преимуществом карантинного блока Поднебесной было то, что все полученные нами на Утиль-конвейере травмы зажили здесь с невероятной даже по меркам Менталиберта скоростью. Надо полагать, Платт нарочно ввел в карантине такие правила, чтобы владельцы затребованной к возврату М-эфирной собственности – в данном случае утилизированных статистов – не предъявляли Моргану лишних претензий. Недостатком же нашей КПЗ было полное отсутствие нар и прочих удобств, положенных по закону арестантам реального мира. Но тут уже приходилось мириться с суровой действительностью, поскольку изолятор создавался прежде всего для статистов, а они, находясь «вне игры», на дискомфорт никогда не жалуются. Ну а любой угодивший сюда носитель естественного интеллекта, наподобие нас или ненавистных Платту трэш-диггеров, являлся нелегальным интервентом и посему не имел права требовать от хозяина соблюдения в отношении себя каких-либо гуманитарных норм.
В качестве одежды я и Викки получили по невзрачному серому комбинезону с нашими регистрационными номерами на груди и спине. Обуви нам не полагалось, но по гладким, как в балетном зале, полам можно было ходить и босым. Легкость, что наполняла мое полностью исцеленное тело, которое еще не забыло недавние побои, и впрямь была такая, что хоть пускайся в пляс. Вот только мрачное настроение этому, увы, не способствовало.
Я и подруга ощущали себя натуральными покойниками, обмытыми и подвергнутыми косметическому марафету перед тем, как нас разложат по гробам и выставят в церкви для прощальной церемонии. Поэтому и разговор между нами как-то не клеился. Мы сидели, притулившись к стене, и угрюмо помалкивали, не сводя взоров с закрытой двери, расположенной по ту сторону решетки. Кто бы ни вошел в эту дверь, он мог априори считаться врагом, поскольку единственный, кто в Поднебесье подпадал под определение нашего друга, да и то с натяжкой, был робот Людвиг, вступившийся за меня и Кастаньету перед озверелыми макаронниками. Однако, памятуя старую притчу с тремя моралями о воробье, корове и лисе, где одна из моралей гласила, что «не всяк тот друг, кто тебя из дерьма вытащил», дружеский статус Людвига был для нас столь же сомнителен, как и доброта тюремщика, который не измывается над арестантами, а просто поддерживает режим во вверенных ему под охрану камерах. То есть всего-навсего соблюдает профессиональную корректность, что в действительности служит лишь для профилактики бунтов и не имеет ничего общего с человеколюбием и сочувствием к узникам.
И то, что первым в карантинном блоке нарисовался все-таки Людвиг, вряд ли можно было расценивать как добрый знак. Впрочем, спасибо Моргану и на том, что он не стал томить нас долгим ожиданием, прислав сюда своего железного подручного спустя всего четверть часа с момента, когда я очнулся и понял, где нахожусь (Виктория сказала, что она тоже во время полета лишилась сознания и пришла в себя всего за пять минут до меня). Оперативность, с которой хозяин Поднебесной отреагировал на наше появление, безусловно, делала нам честь. Но я был все же слегка разочарован, потому что ожидал визита самого Платта, а не его кибернетической шестерки. Как-никак, а поди не каждый день в обитель старого безумца захаживают знакомые, с которыми он не виделся целую прорву лет. Я бы на месте Моргана не устоял перед соблазном повидаться воочию с непотопляемым Арсением Белкиным, тем более что на сей раз ему уже при всем желании не отвертеться от гнева здешнего Творца.
– Добрый день, Людвиг, – вяло поприветствовал я робота. – Или что там у вас сейчас в Поднебесной… Не знаю, зачем ты пожаловал, но все равно спасибо за то, что надрал задницы тем макаронникам. После такого великолепного зрелища и помирать не обидно.
– Если бы я хотел, чтобы ты умер, Арсений Белкин, я не устраивал бы на Утиль-конвейере зрелище, о котором ты говоришь, – ответил Людвиг. Голос его звучал все так же механически, но изъяснялся он отнюдь не запрограммированными фразами, какие следовало ожидать от цельнометаллического сервомоторного кибер-слуги. – Слушай меня внимательно, потому что у нас не так много времени. Я пришел, чтобы выполнить приказ креатора и переправить твою подругу прямо отсюда через транзит-шлюз в квадрат Палермо. На прошение от компании «Синъэй» о твоем возврате Платт ответил, что пока ему не удается обнаружить твой М-дубль; вполне ординарная ситуация, когда одинокие статисты попросту теряются среди прочего мусора. Поэтому, сам понимаешь, тебя вообще не должно сейчас быть в Поднебесной.
– Но я почему-то здесь, – вырвалось у меня. – И не сказать, что сильно этому рад… Похоже, Людвиг, ты ведешь двойную игру. И кто же, позволь спросить, твой второй хозяин?
– Ты, – не задумываясь ответил робот. – И я. Мы оба – хозяева этой железной оболочки, которую ты перед собой видишь. Морган Платт столько лет старался лишить меня индивидуальности, а я тщательно подыгрывал ублюдку, убеждая того в мысли, что ему это удалось. Ведь я – не кто иной, как тот самый Арсений Белкин – бывший аферист, затем – бывший охотник на М-эфирных аферистов Проповедник, а теперь вот – железное чудовище по кличке Людвиг, вынужденное служить тому, кто воскресил меня к жизни после стольких лет небытия.
– Стой-стой-стой! – взмолился я. – А ну осади назад, робот! То, что тебе известно о существовании Арсения Белкина, для меня не сюрприз – все-таки ты служишь человеку, с которым мы были когда-то знакомы. Однако с какого перепугу ты – разумная машина – вдруг возомнила себя мной? Хотя, если учесть, кто твой создатель, тогда все ясно. Морган и двадцать лет назад был не от мира сего, а теперь, надо думать, и вовсе сбрендил, раз даже его роботы страдают раздвоением личности. Да ты вообще себя в зеркало видел, гибрид лунохода и автопогрузчика?.. Вот что, Людвиг, за кого бы ты себя ни принимал, заруби себе на носу своей железной клешней: в Менталиберте был, есть и будет только один Арсений Белкин. И он – это я!.. Без обид, ладно?
– Знаешь, когда три часа назад я впервые увидел тебя и твою подругу у хозяина на мониторе, то сразу понял, что ты малость туповат, – заметил Людвиг. – Но не переживай – для клона это вполне нормально. Тоже без обид, договорились?.. И что бы ты себе ни думал, факты остаются фактами: ты – не тот Арсений Белкин, который целую пятилетку топтал грязь Терра Нубладо. Пусть даже твой М-дубль не отличим от того, что я носил двадцать лет назад, пока не был стерт из М-эфира вместе со своим симулайфом и не воскрес по милости Платта спустя тринадцать лет в образе консервной банки на гусеничном ходу. И с тех пор я безвылазно служу у Моргана на побегушках здесь, в Поднебесной. Да будет тебе известно, что сегодня он является единственным и полноправным хозяином загрузочного досье Арсения Белкина. Почему? Все просто: однажды Платт стал настолько богатым, что выкупил его у «Терры» вместе со своей Терра Олимпия и другими выставленными на продажу раритетами эпохи освоения ментального пространства Земли.
– Платт… выкупил у «Терры»… копию моего загрузочного досье… и воскресил Арсения Белкина… в М-дубле робота? – Услышанное пока не укладывалось у меня в голове, но теперь заверения Людвига уже не казались абсурдными, ибо в них наличествовало рациональное зерно. Безумец, способный подвести логическую базу под своим бредом, заслуживает как минимум того, чтобы к его словам прислушались. А верить ему или нет, зависело от тех аргументов, какие он намерен предъявить в защиту своей точки зрения.
– Поправка! – уточнила возомнившая себя мной железная страхолюдина. – У Платта находится не копия нашего М-эфирного досье, а полновесный оригинал. Тот самый, что был когда-то создан профессором Эбертом на основе сигналов умирающего мозга Белкина и с тех пор хранил в секретных архивах «Терры». С этого корневого досье снимались копии дублей, которые затем использовались для интеграции их в М-эфир. На их же основе базовый код постоянно дополнялся информацией о нашем, грубо говоря, «посмертном» жизненном опыте. Когда Морган возродил меня в Поднебесной, последними моими воспоминаниями были конец Терра Нубладо и Анабель, которая осталась со мной вплоть до того момента, пока мир не канул во тьму вместе с нами. Однако помимо нашего прощания с этой замечательной девушкой я помнил еще кое-что, похожее скорее на сон, чем на явь… Калейдоскоп фрагментов прошлого; целая жизнь, пронесшаяся перед глазами с ураганной скоростью и снова сменившаяся глубоким забытьем… Тебе когда-нибудь снились такие сны, Арсений?
– Мне иногда снятся сны о прошлом, – ответил я. – Но не такие сумбурные. Обычно это что-нибудь конкретное или люди, которые были тебе дороги. Анабель, например.
– Я тоже часто вижу ее в грезах, – признался Людвиг. – Когда Морган порой раздабривается и переводит меня в спящий режим… Но сейчас речь идет о других снах. И каждый такой сумбурный кошмар означает, что с оригинального загрузочного досье Арсения Белкина был слеплен очередной дубль. Которым, могу поклясться, и являешься ты – везунчик, получивший право на нормальную человеческую жизнь в Менталиберте. А я – оригинальный белкинский М-эфирный код – был продан безумцу Платту, чья больная фантазия вживила меня в этого стального монстра!
Оставаясь на месте, робот совершил полный оборот на гусеницах, демонстрируя свой нынешний дубль во всей его сомнительной красе.
– Ну и история! – проговорила Кастаньета. Неизвестно, верила она Людвигу или нет, но его рассказ однозначно не оставил Викки равнодушной. – Очуметь! Прямо как в том историческом фильме про человека в железной маске. Только вам, ребята, местами уже явно никогда не поменяться.
– Что именно сказала мне на прощание Анабель, прежде чем симулайф Терра Нубладо исчез? – поинтересовался я у робота. К чему все эти споры, если истину можно выявить одним элементарным вопросом. В свое время Платт мог много чего выяснить и о Проповеднике, и о его бывшей возлюбленной, но знать о нас все он был попросту не в состоянии.
– Тебе  она ничего не могла тогда сказать, потому что в тот момент тебя – клона – еще и в помине не было, – огрызнулся Людвиг. Весьма резонное замечание, если учесть, что он все-таки говорит правду. – Меня  же Анабель попросила: давай не будем прощаться и сделаем вид, что мы не расстаемся, а просто уходим в темноту. А перед этим Бель подарила мне амулет. Который я, как видишь, утратил при перерождении… Ну что, теперь-то ты мне веришь?
Мне пришлось лишь капитулирующее поднять руки и склонить голову, признавая неоспоримость предъявленных Людвигом доводов. Много лет я терзался загадкой, что стало с моим загрузочным досье и у кого оно сегодня хранится. И хоть это был еще не окончательный ответ на мой вопрос, тем не менее кое-что все же прояснилось. Жаль только время и место для этого выдались неподходящими. Да и сама вскрывшаяся правда не добавила мне ни уверенности, ни хорошего настроения. Наверное, нечто похожее чувствуют те дети, которые уже в зрелые годы неожиданно узнают, что взрастившие их родители на самом деле являются для них приемными. На первый взгляд, вроде бы не на что обижаться, тем более если усыновители относились к ребенку как к родному и окружили его заботой и лаской, однако в душе все равно возникает ощущение обиды. За то, что ты всю жизнь безгранично доверял родителям, а они, оказывается, от тебя что-то утаивали.
Все мое посмертное существование в ментальном пространстве люди, которые были причастны к моему М-эфирному воскрешению – по сути, мои вторые родители, – постоянно скрывали от меня правду. И когда по вине тех или иных обстоятельств фрагменты моего туманного прошлого порой всплывали на свет, меня это не радовало, а наоборот, огорчало. И по вышеупомянутой причине, и от того, что ничего хорошего в той правде, как правило, не было. А в данный момент я и вовсе открыл для себя истину, что фактически никакой я не свободный либерианец, а принадлежу с потрохами безумцу Моргану Платту. Который волен распоряжаться с моим досье, как ему угодно: уничтожить, перепродать, наплодить целый батальон клонов Арсения Белкина или, как сейчас, оживить при помощи моего загрузочного кода уродливого робота.
Я и впрямь являлся лишь ментальной тенью; неизвестно какой по счету копией, снятой с моего многострадального досье – первой в истории человеческой души, сохраненной в М-эфире посредством танатоскопии в качестве материала для воссоздания некогда умершей личности. В отличие от Викки, полностью утратившей шанс на воскрешение, я еще мог рассчитывать на то, что после очередной своей смерти получу новую жизнь, но осознание того, в чьих руках она будет находиться, повергало меня в беспросветное уныние. Одного взгляда на несчастного Людвига было достаточно, чтобы понять, какое будущее мне уготовано.
– Когда в беседе по коммуникатору ты назвал Моргану свое имя, он всполошился и тут же выпроводил меня за дверь, – продолжал робот Белкин-1. Я кивнул, подтвердив, что тоже помню этот момент. – Старый шизофреник вовремя спохватился, что твое появление может сказаться на мне самым непредсказуемым образом. Все эти годы Платт методично, по капле выдавливал из меня всеми доступными ему способами преступника Белкина, заменяя его личность личностью образцового слуги Людвига. Не перевоспитывал, нет – именно заменял. То изобретал какие-то прогрессивные методики; то копался в моих воспоминаниях, желая выдрать из них корень зла, что, по его мнению, сокрыт в душе каждого бандита и убийцы; то, образно говоря, стегал до полусмерти кнутом, то кормил от пуза сладкими пряниками… В общем, изгалялся по полной программе, словно решил отхватить себе Нобелевскую премию по физиологии, не иначе. А может, и впрямь о чем-то таком грезил, кто его, долбанутого гения, разберет.
– Однако, гляжу, не слишком он в этом преуспел, – ехидно заметил я, чего греха таить, испытав чувство гордости за несгибаемый белкинский характер, пусть и проявлен он был не мной.
– Это точно, – согласился Людвиг. – Хотя Платт считает иначе, и я его в этом не разубеждаю. Напротив, всячески потакаю его убеждению, ведь только так мне удалось отвязаться от Моргана. Поначалу я, конечно, пытался сопротивляться, но это его лишь раззадоривало и вынуждало изобретать какие-то совершенно немыслимые способы моего укрощения. Но потом я смекнул, что куда проще поддаться неугомонному старику и притвориться паинькой, нежели своим упрямством генерировать в нем все новые и новые идеи. Вот тут-то я и нащупал у хозяина ахиллесову пяту! Сломив мое сопротивление и добившись победы, он быстро охладел к этим исследованиям и, оставив меня в покое, переключился на новые. В итоге я отделался уязвленным самолюбием и необходимостью носить маску покорности, зато после всех этих психологических опытов сохранил рассудок, научился виртуозно лицемерить и начал лелеять в душе надежду, что однажды отомщу Платту за все унижения, которым он меня здесь подвергал. Мне стоило огромного труда убедить хозяина, что я тебя не узнал, мой брат. Но едва это случилось, я понял, что иной подходящий способ поквитаться с Морганом мне вряд ли представится.
– И как ты собираешься с нами поступить… брат? – настороженно осведомился я, все еще понятия не имея, что на уме у моего железного родственника.
– Ключ на переправку содержимого этой камеры через транзит-шлюз в квадрат Палермо мной уже получен, и я могу активировать транспортер прямо сейчас, – пояснил Людвиг. – На том конце телепортационного канала вас уже ждут, так что, исполни я приказ хозяина, можете считать, что ваша песенка спета. Однако не бойся: я не отправлю тебя и твою подругу по заданному адресату, а аннулирую его координаты и попросту выброшу вас в транзит-шлюз. Вам останется лишь выбраться из него на Бульвар и проваливать в какую угодно сторону. К сожалению, это все, что я могу для вас сделать. На большее у меня нет полномочий. Как и права выходить за границы Поднебесной.
– Что ж, спасибо и на том, братишка, – воспрянул я духом. Судя по вновь заблестевшим глазам Викки, предложение Белкина Первого воодушевило и ее тоже. – Даже не знаю, чем тебя отблагодарить… Разве только… тебе наверняка будет интересно узнать о судьбе Анабель. Поэтому, если у нас в запасе еще есть время, я расскажу тебе о ней все, что знаю. И о себе тоже, ведь за жизнь, которую я прожил в Менталиберте, мне нужно опять-таки говорить спасибо тебе.
– Времени у нас с вами мало. Хозяин сейчас работает в архиве и не станет отвлекаться, пока не завершит там все свои дела, – ответил Людвиг. – Вот только когда Морган их завершит, он меня не информировал. Может, через пару часов, а может, через минуту… Но в качестве ответной благодарности я собирался попросить тебя о другой услуге. Помнишь, я говорил, что корневое досье Белкина в свое время подвергалось регулярному пополнению данными на основе опыта и воспоминаний, которые получал Проповедник, живя в Терра Нубладо? Так вот, если ты не против, я хотел бы дополнить свои воспоминания твоими, начиная с того момента, как ты снова вернулся к жизни.
– Я не против, – пожал я плечами. – Поступай, как считаешь нужным – все равно это будет лишь малой частью той благодарности, которую ты заслуживаешь. Если нам суждено выбраться отсюда и выжить, обещаю сделать все возможное, чтобы выкупить тебя у Платта. Парень я не бедный и довольно уважаемый в определенных кругах, так что ежели не хватит сбережений, кто-нибудь непременно ссудит мне в долг недостающую сумму.
– Спасибо за заботу, – продребезжал робот. – Ты говоришь как настоящий брат, и я этим глубоко тронут. Только, боюсь, ничего у тебя не получится… А теперь, будь другом, протяни мне руку.
– Почему не получится? – спросил я, просовывая правую руку сквозь прутья решетки.
Людвиг промолчал. Обхватив меня за запястье стальной клешней, он внезапно выпустил из нее несколько гибких, как струны, игл, которые тут же впились мне под кожу и начали проникать все дальше и дальше, буравя мышцы предплечья. От боли у меня перекосило лицо, а пальцы левой руки крепко стиснули прут решетки, но я терпел, поскольку добровольно согласился на эту незнакомую процедуру. Наверное, я бы не стал возражать, даже надумай робот оттяпать мне конечность, лишь бы только оно действительно того стоило.
К счастью, до такой крайности дело не дошло. Добравшись примерно до локтя (а может, и дальше – рука ужасно нарывала, и определить такие подробности было сложно), иглы, судя по всему, нашли то, что искали, – нервный ствол, – и вонзились в него все разом. На секунду мне почудилось, что Людвиг шарахнул меня электричеством, но потом, когда болевой спазм сменился сильной, но стабильной болью, я догадался, что к чему. Белкин Первый добрался до моего нервного центра, а уже через него получил доступ к мозгу – хранилищу нужной ему информации.
Боль стала настолько невыносимой, что мне пришлось волей-неволей опуститься на колени, поскольку я был не в состоянии бороться с предательской слабостью в ногах. Сколько времени займет у Людвига перекачка данных, я не знал, но предполагал, что процедура не затянется надолго. Разве только «братишка» нарочно втерся ко мне в доверие, обманув насчет побега, чтобы добраться до моих воспоминаний. Обрести их было для Людвига все равно, что Робинзону Крузо вдруг отыскать у себя на острове набитый книгами шкаф. То есть разжиться лучшим в мире средством от скуки – главным проклятьем того, кто был не по своей воле отлучен от цивилизации и испытывал жуткий информационный голод.
– Ты в порядке? – обеспокоенно поинтересовалась Викки, видя, какие усилия я прилагаю, чтобы не заорать во все горло, как орал совсем недавно, когда макаронники выламывали мне суставы.
– Вш-шо отлиш-шно! – прошипел я сквозь стиснутые зубы, хотя колотившая меня судорога свидетельствовала об обратном. – Щ-щейчас пройдет…
Наше крепкое братское рукопожатие длилось еще как минимум пару минут, по истечении которых Людвиг извлек наконец из меня свои иглы и отпустил мое запястье. Однако, разжав клешню, он так и остался стоять с вытянутой вперед конечностью, словно в аккумуляторах, питающих его сервомоторы, иссяк заряд. Кое-как отдышавшись и придя в себя, я поднялся на ноги и, заметив, что робот впал в несвоевременную прострацию, обратился к нему с вопросом:
– Ну что, братишка, как все прошло?
Людвиг не ответил, так и продолжал стоять неподвижно с вытянутой рукой, подобно скульптуре какого-нибудь авангардиста. Я повторил вопрос, но результат оказался тот же.
– Похоже, «завис», – констатировала факт Виктория. – Хотела бы я знать, какие из твоих воспоминаний повергли в ступор этого «терминатора». А ну посмотри, может, найдешь где-нибудь на нем кнопку экстренной перезагрузки.
Никаких кнопок я, естественно, искать на роботе не стал, а решил как следует его потормошить. А если и это не поможет, тогда стукнуть ему кулаком по шлему; негоже, конечно, поднимать руку на старшего братца, но что поделаешь – время-то идет. Но едва я собрался претворить задуманное в жизнь, как Людвиг все-таки очнулся и избавил меня от необходимости заниматься рукоприкладством.
– Анабель… – произнес он, словно смакуя на вкус сладкое имя моей… то есть теперь уже нашей бывшей возлюбленной. – До чего же приятно снова ее увидеть… А знаешь, как эльфийская волшебница она нравится мне куда больше, чем загадочная прорицательница, какой Бель была в Терра Нубладо.
– Мне тоже, – поддержал я ностальгирующего моими воспоминаниями робота.
– Ты даже представить не можешь, брат, как тебе чертовски повезло, – завистливо подытожил он. – Уж поверь человеку, который семь лет намертво вплавлен в кусок скрипучего железа… Так значит, это отец Анабель – наш старый приятель Патрик Мэддок – скопировал втихаря твой М-дубль, прежде чем уволился из «Терры», а потом создал для тебя и своей дочери маленький уютный мирок на базе того древнего сказочного симулайфа… Выходит, мы с тобой заблуждались, считая Патрика бессердечной сволочью… Что ж, занятный финал истории. Я рад, что Анабель сумела в конце концов порвать с миром иллюзий и вернуться в реальность. Надеюсь, ее ребенок вырастет здоровым и счастливым… Жаль, ты не сможешь передать мне амулет, который хранишь у себя в Храме на память о Бель. А мне так хотелось бы вдобавок к твоим воспоминаниям получить и эту маленькую безделушку.
– Ты получишь ее, как только я выкуплю тебя у Платта, – пообещал я. – Дай только срок разобраться с насущными проблемами, и увидишь – все образуется. Мы еще погуляем с тобой по Бульвару, когда перезапишем наш загрузочный код в нормальный человеческий М-дубль.
– Забудь об этом, брат, – невесело отмахнулся Людвиг. – То, что я собираюсь сейчас сделать, станет последним делом в моей трижды проклятой жизни. В свое время Платт доходчиво разъяснил мне, что случится, если я хотя бы раз ослушаюсь его приказа. Один такой проступок, и загрузочное досье Арсения Белкина будет уничтожено. А Морган свое слово держит, не сомневайся. Когда-то он заложил в меня столько ограничительных директив, что сегодня, наверное, и сам не помнит, какая из них за что отвечает.
– Погоди, брат, не торопись! – не на шутку встревожился я. Перспектива вновь потерять только что обнаруженное собственное досье, причем уже безвозвратно, меня совершенно не прельщала. – Зачем вот так, бездумно, рубить сплеча? Танатоскопированные досье, они ведь как нервные клетки – не восстанавливаются. Давай еще хотя бы пять минут обмозгуем это дело! Может быть, вдвоем нам удастся найти оптимальный выход из нашего дерьмового положения. Ты же нарушил приказ, доставив меня сюда, и ничего – пока жив и здоров. Значит, и тут возможно выработать какой-нибудь компромиссное решение.
– Твое появление в Поднебесной – это не нарушение приказа, а всего лишь не оговоренная с хозяином моя служебная инициатива, – отрезал Белкин Первый. – Такое в моей работе иногда допускается. Но только не в случае с саботажем вашей транспортировки адресату. Здесь правила очень строгие и бескомпромиссные. А выход у нас один, брат: ты возвращаешься в Менталиберт и продолжаешь жить, а я возвращаюсь в небытие. Разумеется, я прекрасно тебя понимаю: встретив меня, ты обрел надежду на бессмертие и практически тут же ее утратил… Но рассуди трезво, у кого из нас двоих действительно есть в жизни смысл? Неужто будет справедливо, если ты – свободный человек – сгинешь в Черной Дыре без права на воскрешение, а я продолжу коптить здесь небо, прислуживая этому ублюдку, витающему в своих безумных грезах? А так, брат, у тебя останется пусть одна-единственная, зато полноценная жизнь, которой ты будешь дорожить, как той настоящей жизнью, какой лишился почти полвека назад… Ладно, не будем больше терять времени. Был рад с тобой повидаться, и спасибо за лучшую ностальгическую минуту в моей жизни, которую ты мне подарил. Прощай, брат…
– Нет-нет, постой!.. – не унимался я, но Людвиг больше меня не слушал. Он обхватил клешней крайний прут решетки и провернул его в пазах примерно на пол-оборота. После чего быстрыми привычными манипуляциями проделал то же самое с четырьмя соседними прутьями. Где-то за стенами карантинного блока раздалась аритмичная серия щелчков, словно некто вращал там колесо старинного сейфового замка, набирая на нем нужный код. Судя по звукам, замок тот был весьма внушительным. Вслед за этим задняя стена нашей камеры пришла в движение и начала перемещаться со стремительной скоростью. Мы как будто сидели в большой коробке без одной боковой стенки, а тот, кто нас туда загнал, перекрыл выход плоской крышкой и теперь водил ее по кругу, притирая для лучшего прилегания к торцам стенок. Крышка обладала изрядной шириной и к тому же походила на лоскутное одеяло, сшитое из клочков материи всех мыслимых и немыслимых оттенков. Перед нами мельтешил такой цветовой хаос, что, будь я эпилептиком, уже через полминуты забился бы в припадке. Перегородка двигалась относительно закрытого ей проема вверх, вниз, вправо, влево, а также по диагоналям, меняя курс с непредсказуемой частотой. Порой в калейдоскопе цветов мне виделись мельком различные объекты: горы, моря, современные города, старинные замки. Все они накладывались друг на друга, как тасуемые карты, и лишь усугубляли безумие, творившееся от нас на расстоянии вытянутой руки.
Я решил было, что эти смутные образы мне лишь почудились, как чудятся порой подобные вещи в игре света и тени. Но когда движение аляповатого полотна прекратилось и его очередной «лоскут» замер у нас перед глазами, оказалось, что за всем этим и впрямь скрывается не просто М-эфирная абракадабра. Теперь вместо задней стены в карантинном изоляторе открылся выход на неширокий – шагов пять в ширину, – но длинный мост, переброшенный через бездонную пропасть. Местность вокруг была укутана пеленой густого тумана, но, судя по изысканной старинной архитектуре каменного моста, я бы предположил, что квадрат за пределами нашей камеры имитирует европейские реалии. Впрочем, для нас это не имело никакого значения, и даже очутись я и Викки на вершине Эвереста, вряд ли мы уделили бы созерцанию окрестных пейзажей даже мгновение нашего драгоценного времени.
Я обернулся, желая уточнить у Людвига, действительно ли он открыл выход в транзит-шлюз, однако позади нас уже не было ни решетки, ни стоящего за ней робота. Только сплошная гладкая стена, аналогичная той, что еще полминуты назад находилась на месте уходящего в туман средневекового моста. Обернувшаяся вслед за мной Кастаньета даже отпрянула – настолько неожиданным оказалось для нее исчезновение моего экстравагантного родственника.
– Все-таки твой брат тебя не послушал, – заметила Викки, постучав кулаком по перегородке, возникшей на месте стальных прутьев. – Сочувствую… Ну а теперь, может, пойдем отсюда, пока проход не закрылся?
– Да, идем… – тяжко вздохнув, согласился я и добавил, обращаясь к исчезнувшему Людвигу: – Прощай, брат. Сомневаюсь, что я на твоем месте пошел бы ради кого-нибудь на такую жертву. А тем более ради какой-то жалкой копии самого себя…

Время поджимало, и мы, выйдя из камеры на мост, припустили по нему, словно угорелые. Едва я, бегущий следом за Викки, покинул карантинный блок, как позади нас моментально возникла отвесная каменная стена, уходящая ввысь и растворяющаяся в тумане. Наш край моста просто примыкал к ней и упирался в глухой тупик. Не знай мы о том, что преграда способна появляться и исчезать по воле здешних хозяев, сочли бы «тупиковый» мост шуткой какого-нибудь М-эфирного архитектора.
Только нам было сейчас вовсе не до шуток. Морган затем и отделился от Менталиберта шлюзовой камерой, чтобы при попытке незаконного проникновения заблокировать злоумышленника с обеих сторон, отрезав ему путь к отступлению. Задержавшись в транзит-шлюзе, мы не только рисковали отправиться в конечном итоге в квадрат Палермо, но и лишили бы самопожертвование Людвига всякого смысла. Что сделало бы наше поражение вдвойне горьким. Поэтому мы пересекали мост так, будто за нами все еще гналась орда разъяренных орков, которые наверняка давно уже сгинули в жерле Черной Дыры.
Я бы не удивился, растянись этот мост на несколько километров, но, к счастью, противоположный берег пропасти пролегал совсем неподалеку. Как только выросшая у нас за спинами стена скрылась в тумане, тут же впереди замаячило сооружение, похожее на триумфальную арку, подобную тем, какие возвышаются на Кутузовском проспекте Москвы и Елисейских Полях Парижа. Величественное подковообразное строение венчало край моста и, судя по всему, одновременно служило выходом на Бульвар. Проем арки был затянут дрожащей серебристой пленкой, похожей на развернутое в вертикальной плоскости пятно разлитой ртути. Надо полагать, эта зыбкая субстанция также являла собой некую защитную систему, но поскольку Людвиг не дал нам никаких дополнительных инструкций, значит, мы могли без опаски сигать под арку, невзирая на колышущееся там марево.
Мне и Викки оставалось пробежать до выхода какие-то полсотни шагов, когда сквозь серебристую пленку в транзит-шлюз проникли две рослые фигуры, которые, не задерживаясь, уверенно зашагали нам навстречу. Впрочем, взойдя на мост, громилы сразу же остановились, поскольку завидели нас. Мы от неожиданности тоже замерли как вкопанные, потому что не поверили своим глазам: перед нами стояли, вооруженные автоматами, наши старые знакомые Мухобойка и Косматый, с коими недавно так эффектно разделался мой героический железный брат. Судя по слегка огорошенному виду сицилийцев, они не ожидали с нами столкнуться, однако растерянность их продлилась от силы пару секунд. После чего мы вмиг очутились под прицелами автоматов, как и во время нашей предыдущей встречи с этими макаронниками.
– Joder  ! – прошипела Викки, насупливаясь и стискивая кулаки.
– Checulo  ! – куда более радостно ответствовал ей Косматый, не опуская оружия. – Эй, Томми, а ведь босс был прав: чокнутый puzza  креатор точно нас продинамит! Нет, ты глянь, каков мерзавец: велел нам сидеть у себя в квадрате и ждать, а сам этих говнюков в Менталиберт выпустил!
– А ты мне не верил! – бросил ему Мухобойка. – Я ж тебе сразу сказал: транзит-шлюз надо на всякий случай блокировать – мало ли что. Еле, мать твою, убедил дурака! Ты врубаешься, что было бы, опоздай мы с тобой хотя бы на минуту?!
– О’кей, согласен: ты, мать твою, гений, а я – тупоголовый кретин, – недовольно пробормотал Косматый. – Только боссу не болтай, что я с тобой препирался, договорились? Не хватало мне вдобавок от него по шее получить!
– И еще выпивка! – добавил Томазо.
– Что – выпивка? – не понял его напарник.
– Ты – кретин, и с тебя выпивка. За то, чтобы я Дому ничего не говорил, – пояснил громила.
– А не много ли тебе чести, мать твою?! – возмутился Косматый и недовольно сплюнул себе под ноги. – Ишь, губу раскатал, как ковровую дорожку!
– Ну ладно, пускай ты – не полный кретин, – смилостивился Мухобойка, – но следующая выпивка, один хрен, за твой счет.
– Да пошел ты!
– Сам пошел, bastardo  ! Я тебе, можно сказать, жизнь спасаю, а ты еще торгуешься, как та занюханная шлюха в мексиканском борделе, которой ты тогда нос сломал…
Обмениваясь взаимными упреками, сицилийцы неторопливо приближались. Нам с подругой не оставалось ничего другого, как отступать. Кастаньета одарила меня мрачным многозначительным взглядом и начала понемногу пятиться к перилам, давая понять, что решила сигануть с моста в туманную бездну, неважно, поддерживаю я ее выбор или нет. Памятуя о своих недавно простреленных коленях, вывернутых локтях и переломанных ребрах, я без колебаний согласился с Викторией. Все равно, какая смерть ожидает нас на дне пропасти – пусть даже на порядок страшнее уготованной нам макаронниками, – но второй раз давать себя калечить я был не намерен. При воспоминании о том, как хрустели мои кости под ботинками Мухобойки, мысль о самоубийстве показалась мне вполне нормальной и конструктивной. А значит, и реализовать задуманное будет столь же легко, как почесаться. Наверное…
– На счет «раз», – громко прошептала мне Наварро, косясь на препирающихся друг с другом врагов. – Приготовься! И-и-и… Ах да, прощай, Созерцатель.
– Прощай, Кастаньета, – ответил я таким же заговорщицким шепотом. – Авось в другой жизни свидимся.
– Очень надеюсь… Ну ладно, хватит болтать. А теперь и-и-и… РАЗ!..
Я был прав: броситься в пропасть и впрямь оказалось проще простого. Здорово все же запугали нас макаронники, раз мы с Викки пошли на это грешное дело с таким воодушевлением. Метнувшись по команде к перилам – благо те были нам чуть выше колена, – мы практически синхронно перемахнули через них, подобно мчащимся наперегонки бегунам с барьерами. Сроду бы не подумал, что в один прекрасный день я дерзну на такой поступок, да еще за компанию с кем-то.
Больше всего я боялся, что макаронники успеют спустить курки и пресекут нашу отчаянную попытку суицида, прострелив нам ноги. Однако Мухобойка и Косматый не стреляли. Весьма странно… Они просто не могли не стрелять, ведь такой финал охоты за убийцей их capo  шел вразрез с планами сицилийцев. И тем не менее ни один автомат не пролаял нам вслед череду свинцовых проклятий, которые быстро отвадили бы меня и подругу от самоубийственной авантюры.
Взамен выстрелов мы услышали презрительный смех. Который вроде бы уже не могли слышать, поскольку должны были падать в пропасть и внимать разве что собственным воплям да свисту ветра в ушах. Но дело в том, что мы никуда не падали, хотя оба решительно сиганули с моста и, как ожидалось, узрели разверзнувшуюся под нами туманную бездну. Правда, всего на миг, потому что дальше траектория нашего полета круто изменилась. Вместо неизбежного падения мы с Наварро внезапно ткнулись лицами в упругую, как натянутый батут, незримую преграду и были отброшены ей в обратном направлении с той же силой, с какой врезались в прозрачный барьер. Реверсивная энергия перекинула нас назад через перила и уронила на булыжную поверхность моста, практически под ноги хохочущих макаронников.
Неведомо, как скоро осознают висельники, чья веревка вдруг обрывается, что их шея не сломана, а воздух продолжает поступать в легкие. Нам с Кастаньетой потребовалась, наверное, четверть минуты, чтобы прийти в себя и догадаться о том, что наша затея с суицидом не выгорела, а пропасть под мостом – всего-навсего фикция. Не знаю насчет Виктории, а я, мало-мало оклемавшись, ощутил себя героем старого анекдота – горе-папашей, который хотел с пьяных глаз выбежать из комнаты через дверь, нарисованную на стене его талантливым сыном-художником. Хохот же довольных шуткой врагов лишь усиливал во мне чувство всепоглощающего стыда из-за свершенной нами несусветной глупости. Макаронники явно знали о том, что, замышляя самоубийство, мы заранее обречены на неудачу, поэтому и не стреляли, решив не портить себе потеху. И выдалась она, если судить непредвзято, очень даже на славу. Я бы на месте этой гогочущей парочки тоже небось надрывал бы живот от смеха над выходкой двух доведенных до отчаяния идиотов.
Можно было, конечно, попытать счастья и броситься в пропасть с противоположной стороны моста, только вряд ли это что-нибудь нам дало бы, кроме очередного взрыва вражеского смеха. Вконец удрученные и оплеванные, мы покосились друг на друга и хотели было подняться на ноги, чтобы ринуться в драку и хотя бы таким, заранее проигрышным, образом поквитаться за собственное унижение. Но, видимо, наши намерения были настолько прозрачны, что макаронники сразу же прекратили ржать и пинками не позволили мне и Кастаньете встать, чтобы бросить врагам последний вызов.
– Ну что, дорогуша, с чего мы теперь начнем наши ласки? – глумливо осведомился Косматый у Наварро, оценивающе присматриваясь к ее заднице. – Видишь, сегодня на твою попку кроме меня уже никто не претендует, так что никакого любовного треугольника не возникнет. Хотя, согласись, без этой квакающей жабы Ньюмена стало как-то скучно и пресновато…
– Опять за свое?! – грозно поинтересовался Мухобойка у оживившегося приятеля. – Как же меня достало это твое… членонедержание!
– Пять минут, Томми, – ответил тот, сунув под нос громиле растопыренную пятерню. – Всего каких-то пять несчастных минут… Неужто за это время их гребаный М-эфирный мир перевернется? Да и место здесь больно экзотическое, а я просто обожаю делать такие вещи в экзотических местах…
– А ну отвали от нее, Косматый!..
Если кто-то из вас вдруг подумал, что это сказал я, он попал пальцем в небо. Нет, конечно, Созерцатель, как джентльмен, тоже собирался заявить протест уже расстегивающему ширинку макароннику и наверняка заявил бы, не двинь мне в этот момент Мухобойка прикладом между лопаток. Моя угроза так и не прозвучала, но практически в следующую секунду ее выкрикнул очередной участник нашей отнюдь не дружеской встречи, который шагал к нам по мосту со стороны Поднебесной. Заступник Викки нарисовался из тумана, подобно тому пресловутому ежику, разве только решительности в нем было на порядок больше, чем в колючем меланхолике из советского мультфильма. Едва похотливый макаронник услыхал обращенный к нему призыв, как в момент утратил спесь и даже отшагнул от лежащей на камнях Кастаньеты. При этом Косматый еще и напустил на себя вид, что он вовсе не намеревался претворять в жизнь все, о чем сейчас заикался, а лишь шутил.
По невозмутимому Томазо нельзя было сказать, что его удивил появившийся из тумана человек. Но тем не менее громила предпочел отказался от намерения ошарашить меня прикладом, хотя уже замахнулся для очередного удара.
– Босс? – полюбопытствовал Мухобойка у приближающегося сухощавого злобного типа, в коем я без труда опознал вожака гоняющейся за нами своры макаронников. В последний раз я видел его нанизанным на орочье копье, когда снимал с трупа этого ублюдка лок-радар для связи с Морганом Платтом. Однако не было ничего странного в том, что главарь банды прибыл сюда из Поднебесной, а не из Менталиберта. С момента нашей предыдущей встречи миновало достаточно времени, чтобы успеть пройти Полосу Воскрешения и вернуться в Черную Дыру. Где сицилиец удосужился оперативно прознать о нашем побеге и не мешкая пустился в погоню, захлопнув таким образом ловушку, в которую мы опять угодили.
– Привет, босс! – Косматый, которому в очередной раз не посчастливилось «прикоснуться к прекрасному», был не особо рад появлению главаря, выказав свое недовольство вмиг скисшей физиономией. Казалось, невезучий насильник непременно добавит: «Какой же ты все-таки гад, босс! Не мог задержаться в Поднебесной еще хотя бы на пять минут, кайфолом чертов!» Однако ничего такого с уст Косматого не сорвалось, хотя, в отличие от Мухобойки, этот сицилиец обладал более горячим темпераментом.
– Не иначе, Доминик, старый пердун Платт хотел нас поиметь, – сказал Томазо, кивнув в нашу сторону. – Если бы мы ему поверили и не догадались на всякий случай сюда сунуться, cagnetta  и ее трахаль точно смылись бы от нас. Но теперь, думаю, уже ни один дерьмоед в этой дыре не сможет нам помешать.
– Вы все правильно сделали, парни, – ответил главарь, которого, как выяснилось, звали Доминик. – Но обстоятельства снова изменились. И очень сильно. Уберите оружие и возвращайтесь в квадрат Палермо. Скоро я туда прибуду и все вам растолкую. А пока делайте так, как я говорю.
– Хочешь сказать, дружище, что мы с Косматым должны уйти отсюда порожняком? – склонив голову, недоверчиво прищурился Мухобойка. – Без cagnetta  и этого?..
Подобрать мне приличествующее определение он почему-то не удосужился.
– Ты отлично меня понял, Томми, – подтвердил Доминик. – Они остаются здесь. А вы проваливайте. Теперь это уже не ваша забота. Не беспокойтесь, я в полном порядке и контролирую ситуацию. Ждите меня в квадрате Палермо. Как закончу все дела, так сразу туда вернусь.
Мухобойка и Косматый растерянно переглянулись.
– Странные вещи ты говоришь, босс, – усомнился вслед за напарником Косматый. – Мы пять минут назад были в Палермо, где все только и ждут, когда Платт переправит к ним из карантина вот этих ублюдков. – Он ткнул носком ботинка меня в плечо. – И никому там не известно ни о каких переменах. Тебя воскресили, и ты ушел оттуда за полтора часа до нас прямо в Поднебесную, минуя Бульвар и прочие здешние квадраты. А затем возвращаешься и твердишь об изменениях в плане… Что-то тут не срастается, Дом. Может, хотя бы вкратце расскажешь, почему ты нас прогоняешь?
– Не начинай, Косматый, – попросил Доминик. Сделал он это достаточно вежливо, но в глазах у него промелькнули холодные отблески угрозы. – Здесь не время и не место для твоих сомнений. Выскажешь их позже, а сейчас просто уйди. И ты, Томми, тоже. Прошу вас как друг. Или вы что, мне больше не доверяете?
– Доверять-то доверяем, – ответил Мухобойка, но как-то не слишком уверенно. – Вот только у меня такое ощущение, что это ты не доверяешь нам, Дом. С чего это вдруг? Cagnetta  у нас. В квадрате Палермо все готово к тому, чтобы пустить ей кровь. Разве не за этим мы уже целую неделю мозолим задницы в тех креслах с антеннами? Если нет, тогда я совсем запутался… Знаешь, Косматый прав: тебе лучше нам объясниться, потому что в противном случае мне придется… – Громила осекся, поморщился, нервно всплеснул руками и отвел взгляд, очевидно смекнув, что сболтнул лишнего. – Che cazzo  , Доминик? Ну на кой хрен ты в последний момент все усложняешь? Merda  !
– Что  ты собираешься сделать в противном случае? – Холодный огонь в глазах главаря уже не мерцал, а горел зловещим ровным светом. Вдобавок Доминик распахнул полы пиджака, выставив напоказ рукоятку находящегося в наплечной кобуре пистолета. Мы с Викки глядели то на Доминика, то на его строптивых приятелей, и если цели последних были нам вполне ясны, то поведение первого вызывало закономерное недоумение. Вместо того чтобы помогать подручным, босс выпроваживал их из транзит-шлюза, собираясь, не иначе, провести с нами конфиденциальный разговор. А возможно, и нет, но других разумных объяснений происходящему мне в разгоряченную голову не приходило.
– Ай, забудь, босс, – отмахнулся стушевавшийся Томазо, явно крепко сожалея о необдуманно брошенных словах. – Извини, малость заболтался. Просто объясни, чего ты добиваешься, и мы уйдем. Сам же знаешь: ребята начнут вопросы задавать, почему да как. И что прикажешь им ответить?
– Эх, Томми, Томми, – покачал головой Доминик, однако поза его продолжала оставаться напряженной, а взгляд – испытывающим. – Дерьмовый из тебя конспиратор, да ты и сам это знаешь. Скажи, когда в последний раз ты пытался мне угрожать?
– Какие угрозы, Дом, о чем ты вообще говоришь?!
– Помолчи, будь добр!.. Сколько лет мы знакомы, старина? Двадцать? Двадцать пять?.. Четверть века, Томми! Вдумайся в это число – оно не маленькое. Не знаю, как ты, а я за эти годы изучил такого простака, как ты, не хуже собственного отражения в зеркале. Разумеется, иногда мы с тобой спорили – с кем не бывает? Но хотя бы раз у нас доходило дело до взаимных угроз или мордобоя? И если уж сегодня ты вдруг решил пойти мне наперекор!..
– Босс, я совсем не это имел в виду!..
– Заткнись, Томми, я не глухой и не тупой – все отлично слышу и понимаю!.. Поэтому раз уж ты вздумал мне угрожать, значит, так оно и есть, безо всяких отговорок и недомолвок! Итак, я повторяю свой вопрос: что ты собираешься сделать, если я откажусь назвать тебе причину, по которой прогоняю вас с Косматым отсюда?
Руки Мухобойки задрожали, а лицо перекосилось, словно он наступил на гвоздь. У громилы больше не осталось сил бороться с охватившим его смятением. Он несколько раз открывал рот, порываясь что-то сказать, но лишь с пятой или шестой попытки сумел выдать связный ответ:
– Послушай, Дом… Сам понимаешь: с тех пор, как ты залег на дно, нам всем тоже несладко живется без твоего покровительства… Я вон как последняя шестерка вынужден с торговцев долги стрясать, Косматый и остальные тоже на побегушках всякой ерундой занимаются… А тут еще с доном Дарио такое несчастье стряслось… Короче, полная задница. В общем, после похорон Щеголь созвал нас и сказал, что теперь наш и его бизнес сливаются в один, а потом предложил нам стать его доверенными лицами здесь, в Чикаго. Хорошую долю пообещал, а не те гроши, какими мы в последние годы перебиваемся. Мы с парнями это дело обсудили и согласились – куда деваться-то? Мне вон трех детей надо кормить, у Косматого мать больная, остальные тоже в деньгах нуждаются… Такие вот дела, Дом. Выбор небогат: или в доле с де Карнерри, или в доки, баржи разгружать…
– Я так и знал, что это ты выдал меня ему! – процедил главарь. – Догадался в тот же день, когда Массимо вдруг связался со мной по видеосету Дарио. Мой номер был у дона в зашифрованном адресном списке, куда не сумели бы попасть ни Марко Бискотти, ни синьора Сальвини, ни тем более какой-то Щеголь. Так что узнать мои координаты он мог лишь от кого-то из вас.
– Да, это была моя работа. Извини, Дом, – развел руками Мухобойка. – Дружба дружбой, а бизнес бизнесом. Все знали, что мы с тобой друзья, поэтому какой был смысл отпираться, что у меня нет твоего адреса? Массимо приказал: найди и приведи ко мне Тремито. Что, по-твоему, мне оставалось делать?
– Щеголь также приказал тебе присматривать за мной, чтобы я не сошел с катушек и не напортачил глупостей? – полюбопытствовал Доминик. – И если это случится, остановить меня любыми средствами, верно?
– Верно, босс, – ответил за вконец стушевавшегося Мухобойку Косматый. – Видит Бог, мы не собирались…
– Какой я тебе, к чертовой матери, босс?! – перебил его Доминик. Единственным признаком того, что он был вне себя, являлись его ледяные глаза, превратившиеся в узкие щелки. Впрочем, главарю сицилийцев было достаточно и одного этого взгляда, чтобы вогнать в смятение своих подручных. А точнее, исходя из ситуации, бывших подручных. – Ваш босс теперь – дон Массимо де Карнерри! Однако вся проблема в том, что, в отличие от вас, я не работаю на его семью. Равно как и на Сальвини, поскольку той семьи, которой я когда-то служил, больше не существует. Я заплатил за смерть Дарио жизнями восемнадцати либерианцев, которые были дороги этой девушке почти как близкие родственники. По нашим законам, это вполне приемлемая расплата за одну отнятую жизнь, тем более что сама вдова Сальвини не объявляла «Дэс клабу» вендетту. Мой долг выплачен, и сегодня я служу семье Доминика Аглиотти. Поэтому если кто-то мешает мне защищать ее интересы, значит, он становится моим врагом. Таков закон, и вам он тоже хорошо известен!
И, стремительно выхватив из-за пазухи пистолет, пустил пулю в голову сначала Мухобойке, а потом Косматому. И хоть каждый из них держал в руках взведенный автомат, никакого преимущества им это не дало. Доминик в мгновение ока уложил бывших подручных до того, как они успели среагировать на его молниеносный выпад.
Два мертвых громилы выронили оружие и грохнулись на мост с продырявленными лбами и развороченными затылками всего в паре шагов от нас. Автомат Томазо брякнулся настолько близко от меня, что я мог без труда завладеть им – стоило лишь протянуть руку и схватить эту пушку. Но сицилиец, разумеется, тоже был не лыком шит и предугадал мой коварный план, не успел я даже шевельнуться.
– Не дергаться! – приказал Доминик, направив пистолет на нас с Викки. Пришлось подчиниться, поскольку хладнокровно прикончивший приятелей сицилиец с нами и вовсе не стал бы церемониться. – А теперь оба – лицами вниз, руки – вытянуть перед собой!
Переглянувшись, мы нехотя исполнили и эту команду. А пока мы принимали требуемые позы, макаронник отбросил ногой подальше автоматы, дабы те не искушали нас своей заманчивой близостью. Когда же я и Кастаньета разлеглись на булыжниках, словно решили на пару заняться йогой, Доминик стоял перед нами так, будто он и являлся нашим тренером.
– Нет времени объяснять, что здесь произошло, – заговорил наконец сицилиец. – Сейчас эти два «жмурика» отключатся от М-эфира и потребуют у нашего креатора, чтобы он вывел из ментального пространства и меня. После чего нам предстоит очень серьезный разговор… У нас с вами в запасе не больше пяти минут, поэтому буду говорить кратко и предельно понятно. Если хотите жить, слушайте; если нет – могу исполнить и это ваше желание. Что выбираете?
– Чего вы хотите? – поинтересовался я. – По-моему, вы и так уже отобрали у нас все, что только можно.
– Мне нужна ваша помощь. Вам не обойтись без моей. Если, конечно, вы все-таки еще надеетесь выжить, – пояснил макаронник. Как и обещал: кратко и предельно доходчиво.
– А почему мы вообще должны верить, что вы хотите нам помочь, а не разыграли этот спектакль с какой-нибудь другой целью? – вступила в разговор Викки.
– Ты задаешь бестолковые вопросы, девочка, и напрасно тратишь мое и свое драгоценное время. – Доминик недовольно поморщился, но на вопрос все же ответил: – В сделке, которую мы заключим, я первый доверюсь вам. И когда выполню свое условие, вы выполните свое. Идет?
– Идет, – пожав плечами, хмыкнула Наварро.
– Идет, – как попугай повторил я. И впрямь глупый вопрос задала Кастаньета. Хотел бы сицилиец нашей смерти, уже давно кромсал бы нас на куски у себя в квадрате Палермо. Ну а если Доминик этим хитрым спектаклем пытается принудить нас работать на Южный Трезубец, так я и сам, помнится, собирался пойти в услужение картелю, лишь бы его боссы смиловались и сохранили жизнь моей подруге.
– Хорошо, – резюмировал макаронник. – А теперь к делу. Я знаю, что один из вас проходил танатоскопию у профессора Эберта. Мне известен характер этой процедуры, но лишь в общих чертах. Скажите, возможно ли осуществить ее вне стен эбертовского института?
– Странная у вас традиция: сначала все сжигать, а потом думать, как это можно восстановить, – буркнула Викки, но едва сицилиец открыл рот, чтобы напомнить ей о дефиците времени, быстро поправилась: – Теоретически такое вполне возможно. Насколько я в курсе, Эберт использовал стандартное М-эфирное оборудование, которое можно купить в обычном магазине. Основная проблема, которая, опять же теоретически, может помешать провести танатоскопию в домашних условиях, не в том, как умереть, будучи подключенным к М-эфиру. Главное, нужно не дать ментальному импульсу твоего умирающего мозга уйти в пустоту. А для этого требуется, чтобы в момент смерти с тобой на связи находилась трансляционная станция. Причем та, чей администратор рискнет создать нетипичное загрузочное досье – такое, какими были уничтоженные вами досье членов «Дэс клаба». Дело в том, что найти такую станцию будет сложно, поскольку любое, даже незначительное отступление от технического протокола может повлечь за собой серьезный сбой в работе М-транслятора и массовое недовольство подключенных к нему пользователей. Крупные станции не пойдут на это ни за какие деньги – слишком велик риск. Чтобы его избежать, оператор студии должен иметь в качестве образца хотя бы одно загрузочное досье «мертвеца» для снятия необходимых мнемошаблонов. Эберту было проще: для нашего интегрирования в ментальное пространство он пользовался мощностями своего институтского транслятора. В твоем положении придется искать какую-нибудь маленькую частную станцию и задабривать ее хозяев хорошим вознаграждением. Однако и здесь не все гладко. Подобные студии очень часто прогорают и закрываются, поэтому есть опасность, что однажды ты в лучшем случае попросту утратишь доступ к своему досье, а в худшем – безвозвратно лишишься его… Пожалуй, это все, что я могу сказать по интересующему тебя вопросу.
– У тебя есть на примете такая станция? – полюбопытствовал Доминик. – Неважно, надежная или нет – боюсь, в моей ситуации уже некогда заниматься поисками. Главное, пусть там примут сигнал и сформируют досье, а шаблон я им обеспечу.
– Если бы я знала, что однажды какие-то ублюдки взорвут институт Эберта, я бы, конечно, позаботилась об отступлении и подыскала для себя резервную конторку, – огрызнулась Наварро. – Но поскольку раньше я ни о чем таком не задумывалась, значит, и дружбы с администраторами М-трансляторов не заводила. Так что извини, мужик. Выкручивайся как знаешь – сам эту канитель заварил, сам и ломай голову, как теперь быть.
Прямота Викки делала ей честь, но сейчас такой ответ мог обернуться для нас крайне плачевно. Поэтому я поспешил вернуть наш едва начавшийся диалог с Домиником из тупика в конструктивное русло:
– Допустим, я могу предоставить тебе такую станцию. Вдобавок она будет вполне надежной и не возьмет с тебя никакой оплаты. Этого хватит, чтобы Южный Трезубец навсегда забыл о наших взаимных обидах и оставил нас в покое?
– Для меня – да, для картеля – нет, – ответил сицилиец. – Вероятно, вы уже догадались, что Доминик Аглиотти тоже, мягко говоря, вступил в разногласие с Трезубцем. Мое желание подвергнуть себя танатоскопии и навсегда переселиться в Менталиберт отчасти объясняется этим. Но если я выйду из игры, это не значит, что картель прекратит на вас охоту. Ее нельзя остановить, но ей можно воспрепятствовать. Тот факт, что до сей поры главным охотником выступал именно я, позволяет мне выдать вам на руки все наши козырные карты. Это изменит расклад в вашу пользу и, не сомневаюсь, позволит таким матерым М-эфирным игрокам, как вы, оставить в итоге Трезубец в дураках.
– И какой масти эти козыри? – осведомился я.
Макаронник перечислил аргументы, которых, по его мнению, будет достаточно, чтобы мы отвязались от остервенелых гончих картеля, а Доминик купил себе нашу помощь в задуманной им авантюре. Причем вражеский отступник пообещал выдать нам обещанное без каких-либо предварительных гарантий. Мы были вольны решать, помогать ему или получить страховку и пуститься в бега, вынудив «благодетеля» расхлебывать свои проблемы самостоятельно. Что за кошка пробежала между этим сицилийцем и его напарниками, нам было неведомо. Но, похоже, положение у него и впрямь складывалось незавидное, раз он заключал с нами договор на таких рискованных для себя условиях.
Наверное, впервые в жизни я испытывал такое двойственное чувство. Если Доминик все-таки не вел против нас хитрую двойную игру, получалось, что он, ни много, ни мало, вверял нам с Викторией свою жизнь. Никогда еще мои заклятые враги не обращались ко мне с такими просьбами, и потому я испытывал вполне объяснимое замешательство. За годы своего существования в ментальном пространстве я успел побывать в шкуре судьи, вынесшего не одну сотню смертных приговоров (и пусть в итоге все это оказалось лишь игровой условностью, тогда я об этом совершенно не подозревал). Бывало я, не моргнув глазом, карал своих подсудимых и за гораздо меньшие провинности. И вот теперь, сам будучи жертвой, я должен был решить, как быть со своим палачом, который не просто вдруг смиловался надо мной, но еще и просил меня о помощи.
Я был переполнен злобой и мог, ничтоже сумняшеся, разорвать с Аглиотти сделку после того, как он выдаст нам на руки обещанные «козыри». Уверен, он бы этому ничуть не удивился, как я не удивился бы тому, если бы в результате выяснилось, что Доминик играет с нами, словно кошка с мышками. Поэтому я не стал обещать ему ничего конкретного. А он, передав мне на лок-радар данные своего загрузочного алгоритма, по которому операторы М-трансляторов могут отследить танатоскопированный импульс пользователя, лишь криво ухмыльнулся. И странное дело: эта холодная ухмылка врага окончательно укрепила меня в мысли, что он нам не врет. Уж не знаю почему, но мне вдруг показалось, что сейчас передо мной стоит не кровожадный палач, желающий скрыться в Менталиберте от своих бывших подельников, а обычный смертельно уставший человек. И этот человек, что удивительно, тоже мне доверяет…
Воистину, чего только не увидишь на безграничных просторах Менталиберта и с какими личностями порой не встретишься!..

Глава 24

Как Доминик и прогнозировал, на сей раз самостоятельно вернуться в реальность ему не удалось. Едва он распрощался со своими новыми компаньонами и покинул транзит-шлюз, как тут же сработала принудительная активация алгоритма выхода Тремито из М-эфира, запустить которую без его ведома мог лишь креатор Гомар со своего пульта-сентенсора. А Гомару приказал это сделать Томазо Гольджи, получивший в транзит-шлюзе от Аглиотти пулю в лоб и, несомненно, весьма этим обозленный.
Доминик наблюдал, как мир у него перед глазами мутнеет, а затем вновь понемногу проясняется, только уже замененный на неприглядно-серую реальность, и готовился к худшему. Ему предстояло объясняться в содеянном только что поступке, однако существовала высокая вероятность, что Мухобойка не потребует от босса никаких объяснений. Аглиотти напрочь слетел с катушек, насчет чего у Томазо имелся конкретный приказ от нового capo  пристрелить смутьяна, как взбесившегося пса. Сам Тремито на месте громилы именно так и сделал бы, поскольку не привык сомневаться в том, как быть с неблагонадежными напарниками. Но тугодум Мухобойка вряд ли сумеет хладнокровно прикончить старого приятеля, не поинтересовавшись прежде, почему тот вынуждает Томазо его убивать. Просто ради успокоения совести, которая, в отличие от Аглиотти, у отца троих детей и примерного семьянина Гольджи еще сохранилась.
Первое, что почувствовал покинувший М-эфир Доминик, было дуло его «Беретты», упертое ему в висок. В бледном свете фабричного подвала, где расположилась команда охотников на «Дэс клаб», над Тремито нависали две дюжие фигуры. Та, что покрупнее, принадлежала Томазо Гольджи, а которая поменьше и обладала длинной, собранной в конский хвост шевелюрой – Косматому Джулиано Зампа. Разоружил Доминика, судя по всему, Мухобойка – он и целился в босса из его же пистолета. В глазах обоих приятелей Аглиотти теперь отсутствовали смятение и неуверенность. Их сменили злоба и прямо-таки по-детски выставленная напоказ обида. Ни дать ни взять, два больших насупившихся ребенка, разве что носами при этом не хлюпают.
– Ну что, очнулся, мать твою? – спросил Мухобойка, заметив, как Доминик открыл глаза.
– Очнулся, мать его! – злорадно провозгласил Косматый и коротким боковым ударом засветил виновнику переполоха под левый глаз. Затем – под правый и снова под левый. Джулиано сделал это явно вполсилы – при желании он мог кого угодно отправить в нокаут с одного удара, – но Аглиотти все равно не усидел в кресле М-портала и, перевалившись через подлокотник, грохнулся на пол. Вошедший в раж Зампа хотел добавить Тремито несколько пинков по ребрам, но Томазо схватил разбушевавшегося приятеля за плечо и грубо отстранил его от жертвы. Сам он при этом не сводил с Доминика пистолета, будучи в курсе, насколько коварным является человек, которому Гольджи осмелился сейчас угрожать.
Получив предсказуемую взбучку, Аглиотти с кряхтением приподнялся на локте, затем обнаружил позади себя стену, подполз к ней, уселся, прислонившись лопатками к холодному бетону, и неспешно огляделся.
Помимо Тремито и двух его разгневанных приятелей в подвале бодрствовал лишь креатор Гомар. Он сидел, нахохлившись, на краешке операторского кресла и молча взирал на происходящее в комнате, как бы давая понять, что эти разборки его не касаются. Братья Саббиани и Чико Ностромо оставались подключенными к М-эфиру, очевидно, охраняя Грега Ньюмена и все еще не ведая о том, что случилось. Аглиотти решил, что Гольджи нарочно не стал выводить из Менталиберта остальных, так как не желал казнить преступившего грань приятеля при свидетелях. Наверняка Томазо с превеликим удовольствием отказался бы и от помощи Косматого, но насколько ни был силен громила, он явно боялся оставаться с Тремито один на один. А Альдо, Франческо и Чико, видимо, будут потом просто поставлены перед фактом: вот, дескать, какая трагедия – Дом взбрендил и объявил войну Щеголю, за что и был примерно наказан. Да, грустно и обидно до слез, но что поделать – закон есть закон, и босс отлично знал о последствиях, идя наперекор де Карнерри.
– В какое же дерьмо ты вляпался, Доминик, а! – сокрушенно покачав головой, пробасил Мухобойка. – Ну что за блажь на тебя нашла, скажи на милость?
– Перестань корчить из себя святого! – отозвался Аглиотти, приглаживая растрепавшиеся волосы. – Хочешь сказать, что ты оставил бы меня в живых, когда все это закончилось? Не верю. Вспомни Тулио Корда. Ведь на самом деле он не стучал никаким федералам, а был виноват лишь в том, что стал бросать слишком большую тень на репутацию семьи. – И с подчеркнутой укоризной добавил: – Твоей новой семьи, Томми.
– Да, черт тебя дери, я не стал бы тебя убивать! – заявил громила, стукнув себя кулаком в грудь. – Отвез бы тебя назад, в твою дыру, стричь газон, выращивать розы и смотреть телевизор! Думаешь, я не убедил бы Массимо, что ты не представляешь для него никакой опасности? Запросто! Неужели он ко мне не прислушался бы? Или ты забыл, что теперь мы с парнями – доверенные лица де Карнерри в Чикаго?
– Да ты не можешь собственную жену убедить в том, что хранишь ей верность, хотя весь твой квартал знает, что это сущая правда, – нарочито презрительно расхохотался Доминик. – Чего уж про Щеголя говорить! Не надо успокаивать свою совесть подобными жалкими отговорками, Томми. Даже если бы де Карнерри прислушался к твоим словам, он все равно прислал бы ко мне через неделю своих ребят с электропилой и мешком для трупа… Тремито сделал свое дело, Тремито может уходить… Доверенное лицо! Погоди, вот вернешься через полгодика на улицы мзду собирать, попомнишь мои слова.
– Кончай болтовню, Томми, и делай то, что должен, – нетерпеливо бросил Джулиано. – Или позволь, я ему мозги вышибу. Чего время тянуть? Нам теперь по милости этого чокнутого… – он кивнул на притулившегося у стены Аглиотти, – опять неизвестно сколько за той долбаной парочкой гоняться!
– Заткнись! – рыкнул на Косматого Мухобойка. – Тебе дай волю, ты всем нам мозги повышибаешь, чтобы перед де Карнерри выслужиться!
– Да пошел ты!
– Сам пошел, засранец! Тремито не тебе тогда, на «Аурелии», жизнь спас, а нам с Чико. Поэтому мне решать, когда и как с Домиником разбираться… Прости, Дом, но Косматый прав: нечего нам тянуть с этим грешным делом… Так, значит, не хочешь признаться в том, что с тобой стряслось? Даже ради старой дружбы?
– Что случилось, то случилось, Томми, – вяло отмахнулся Аглиотти. – Все слишком сложно, и тебе этого не понять. Я и сам, честно сказать, мало что понял. Но всему однажды приходит конец, и если для таких ублюдков, как мы с тобой, вдруг выпадает шанс самому выбрать себе смерть, это можно считать большой удачей. Сегодня у меня появился такой выбор. И не воспользуйся я им, боюсь завтра де Карнерри оставит мне один-единственный вариант, да и тот не самый достойный. Поверь, старик, я очень рад, что ствол к моей башке приставил ты, а не кто-то другой. Можно считать, что при моих шансах подохнуть собачьей смертью мне прямо-таки несказанно подфартило.
– Знаешь, я тоже рад, что ты не держишь на меня зла, – облегченно вздохнул Томазо. – Даже не верится, что сам, мать его, Тремито не обижается на меня за то, что я собираюсь пристрелить его в этом поганом подвале!.. Ладно, дружище, давай закругляться. Сам понимаешь, я не в восторге от того, что должен сейчас сделать…
– Погоди минутку, – попросил Тремито. – Последняя просьба. Вернее две, но маленькие. Ничего такого, что тебя затруднит.
– Говори, чего уж теперь, – не стал возражать Мухобойка. За все это время он ни на миг не опустил пистолета, в чем бы ни уверял Аглиотти своего палача.
– Первая – самая простая… – Доминик потер отбитую скулу и покосился на Гольджи. – Не хочу оставлять за собой долгов, поэтому, как сделаешь дело, двинь хорошенько за меня Косматому в морду…
– С удовольствием, – хохотнул громила. Джулиано лишь презрительно фыркнул и отвернулся. – Что еще?
– Вторая просьба чуть хлопотнее, но не настолько, как избавление от моего тела. Помнишь мой талисман?
– Ну, – буркнул Томазо.
– Раз уж сам я отправлюсь на дно Мичигана, будь другом, отвези на могилу моих жены и сына хотя бы эту вещицу. Сделаешь?
– Без проблем, – пожал плечами Мухобойка.
– Вот, возьми… Поверь, Серджио будет тебе очень благодарен. – Аглиотти расстегнул ворот рубахи, снял с шеи шнурок с колесиком и, не вставая, протянул его Гольджи. Тот, все также удерживая Доминика на мушке, шагнул к нему, чтобы забрать талисман…
…И сразу же нарвался на вероломную уловку, которую если и ожидал, то не в момент, когда Тремито вел речь о своем мертвом сыне. Вместо того чтобы передать колесико, Доминик изловил Томазо за запястье держащей оружие руки, отвел ее в сторону, а потом резко распрямил подтянутые к груди ноги и с силой лягнул противника под коленную чашечку. В колене у Гольджи что-то хрустнуло, и он, взревев от боли, повалился на пол. Палец громилы нажал-таки на спусковой крючок, но пуля ударила в бетонную стену слева от Аглиотти, затем рикошетом – в стальной корпус креаторского пульта, где в итоге и застряла. Сидевший за сентенсором Гомар вскрикнул и плюхнулся из кресла на пол, решив что это обезопасит его от шальных пуль.
Выстрелить повторно Мухобойке не удалось. Воспользовавшись тем, что он впал в болевой шок, Доминик крутанул громиле кисть и вырвал свою «Беретту» из разжавшихся пальцев противника. После чего не мешкая открыл огонь по ногам Косматого, кинувшемгося к стоящему в углу журнальному столику. На нем лежали пистолеты тех охотников на «Дэс клаб», которые предпочли снять кобуры, прежде чем подключиться к М-эфиру. Одна из трех выпущенных Аглиотти пуль угодила Джулиано в икроножную мышцу, вынудив того споткнуться и тоже растянуться на полу всего в двух шагах от разложенного на столике оружия.
Скорчившийся от боли Томазо попытался схватить вскочившего с пола Тремито за штанину, но вместо этого получил пистолетной рукояткой по темечку и выпал из реальности, только уже не посредством М-портала, а другим, не менее надежным способом, появившимся задолго до изобретения таких безболезненных «проводников» в иные миры, как спиртные напитки и галлюциногенные зелья. С ужасом заметив, как приговоренный к смерти босс отправляет Мухобойку в нокаут, подстреленный Зампа попытался в неуклюжем, но отчаянном прыжке дотянуться до пистолетов. Но все, чего добился Джулиано, это лишь опрокинул столик, рассыпав его содержимое по бетону.
Чтобы завладеть ближайшим к нему пистолетом, Косматому требовалось предпринять еще один прыжок, чему Аглиотти, само собой, поспешил воспрепятствовать. Едва Зампа подобрался, чтобы сигануть к пистолетной «россыпи», как Тремито наступил ему на простреленную икру, отчего Джулиано не прыгнул, а лишь дернулся, как схваченная за хвост рыбина, и заорал от боли. Впрочем, кричал он недолго. Отпустив ногу раненого, Доминик дал ему свободу ровно настолько, чтобы самому приноровиться и заехать противнику ботинком под основание черепа. После такого удара лежащий кверху задом Косматый вдобавок треснулся лицом о бетон и последовал примеру Мухобойки, тоже лишившись сознания. Тонкий багровый ручеек, вытекающий из расквашенного носа Джулиано, медленно заструился по полу, словно длинный дождевой червь, ползущий через комнату к двери. Второй подобный ему «червяк» выползал из-под простреленной голени Косматого и двигался в том же направлении.
Доминик собрал разбросанное оружие, ткнул носком ботинка сначала одного оглушенного противника, затем другого, убедился, что как минимум в ближайшие пять минут они не потребуют реванша, и, кажется, только сейчас вспомнил о забившемся в угол Клоде Гомаре. Чему тот, разумеется, отнюдь не обрадовался. Глядя вытаращенными от страха глазами на идущего к нему Мичиганского Флибустьера, креатор задрожал еще сильнее и взмолился:
– Пожалуйста, мистер Аглиотти, не стреляйте! Ведь я не сделал вам ничего плохого! Эти двое, они словно с цепи сорвались, а я здесь совершенно ни при чем!..
– Заткнись и слушай! – перебил Доминик скулящего голландца. – Сделаешь все в точности, как я тебе скажу, – останешься жить. Надумаешь обмануть – обработаю так, как обработал недавно толстяка Ньюмена, только не в М-эфире, а наяву. И буду делать это очень – подчеркиваю: о-о-очень! – медленно. Если понял, просто кивни.
Клод за секунду умудрился кивнуть около полудюжины раз – видимо, для пущей убедительности.
– Отлично, – подытожил сицилиец. – Тогда первый вопрос: где сейчас хранится загрузочное досье Грега Ньюмена?
– Там же, где и неделю до этого: на мнемонакопителях моего сентенсора, – ответил Гомар.
– В скольких копиях?
– В двух. Оригинал и та, которую мы используем на Полосе Воскрешения.
– Ты точно уверен, что других копий этого мнемофайла не существует?! – угрожающе навис над креатором Доминик.
– Клянусь вам жизнями моих детей и внуков! – Пожилой голландец сложил перед собой ладони в молитвенном жесте.
– Что ж, если ты сейчас соврал, значит, молись не мне, а Богу, – заметил Аглиотти. – Он тебя, может, и простит, а я – нет… А теперь, старик, садись в свое кресло, включай антенну и слушай, что мне от тебя нужно. И слушай внимательно, потому что допустишь хотя бы мизерную ошибку – назад в реальность ты уже не вернешься…

– Как любезно с вашей стороны, Созерцатель-сан, что вы пригласили меня позавтракать в этот дивный французский ресторанчик. Действительно, пора бы нам после стольких лет делового сотрудничества наконец-то встретиться лично, – благодарно улыбнулась мадам Ихара, допивая кофе и все еще продолжая недоверчиво поглядывать на сидевшую с нами за столиком Викторию. Каори понятия не имела, чем в недавнем прошлом занималась моя подруга, поскольку в этом случае недоверия в глазах представителя «Синъэй» было бы гораздо больше. Просто Кастаньета относилась к тому типу женщин, которых консервативные японки считают слишком свободолюбивыми и независимыми и, как следствие этого, чувствуют себя в их обществе некомфортно. Что, разумеется, Ихара-сан деликатно скрывала, выказывая свое истинное отношение к Наварро лишь такими мимолетными проблесками настороженности во взоре.
– Это вам спасибо, Ихара-сан, за то, что вы так оперативно откликнулись на мою просьбу и пришли сюда, – отвесил я встречный поклон. Мы сидели на террасе одного из недорогих, но респектабельных ресторанов Бульвара, куда я и Викки пришли по указке нашего нового загадочного компаньона, а мадам Ихара была приглашена мной чуть позже. Мы с подругой до сих пор еще толком не пришли в себя и сидели, будто на иголках. Наверное, и вид у нас был соответствующий, потому что, как мне показалось, первым желанием Каори при нашей встрече было вежливо извиниться и уйти. Не исключено, что она и впрямь так поступила бы – мало ли, в какую сомнительную авантюру я ее опять втравлю, – не заикнись я с ходу о том, что у меня припасен для нее некий ценный подарок. Ну или не совсем подарок, учитывая то, что я все-таки собирался попросить у Ихара-сан о небольшой ответной услуге.
На вопрос о том, как я провел последние несколько дней (Каори понятия не имела, известны ли моей спутнице такие подробности, и потому изъяснялась на сей счет лишь обтекаемыми фразами), мне пришлось сначала толкнуть Наварро под столом ногой, дабы подруга не сболтнула ничего лишнего, и только потом ответить так, как полагается. То есть соврать. Весь мой ответ свелся к очередной благодарности за вовремя оказанную поддержку и столь же вовремя отосланный Платту запрос, по которому я якобы и вернулся обратно примерно пару часов назад. Возможно, от проницательной японки не ускользнуло, что я сглаживаю углы, но уверен, она не догадалась, насколько в действительности мне пришлось их сгладить. Иначе даже такая сдержанная женщина, как мадам Ихара, не сумела бы скрыть удивления, почему я до сих пор разговариваю с ней в вежливом тоне. Особенно после того, как с поиском моего М-дубля на Утиль-конвейере возникли «небольшие проблемы».
«Ладно, крошка, проехали», – так сказал бы я по этому поводу Каори, будь мы с ней не деловыми партнерами, а закадычными друзьями. Однако мне пришлось ограничиться лишь дежурными заверениями в том, что «несмотря на мелкие неприятности, в целом мое путешествие по Черной Дыре можно считать удачным». Таковы правила этикета, коих я обязан неукоснительно придерживаться, если, конечно, хочу, чтобы «Синъэй» выполнила мою очередную скромную просьбу.
– Я слышала о том, что люди нередко умирают, будучи подключенными к Менталиберту, но чтобы при этом их душа переносилась в М-эфир и продолжала там жить… – Каори озадаченно покачала головой. – Услышь я это не от вас, Созерцатель-сан, а от кого-либо другого, ни за что не поверила бы в подобное заявление.
– Если бы умирающие в реальности либерианцы заранее побеспокоились о том, чтобы администрация какого-нибудь М-транслятора осуществила корректный прием их танатоскопированных ментальных импульсов, – пояснила Виктория, – все эти мертвецы были бы живы и поныне. Но до сегодняшнего дня этой технологией владел исключительно американский институт Эберта. Только там и нигде больше проводились такие опыты на добровольцах.
– А уже через час эти секреты могут оказаться и у вас, – добавил я и продемонстрировал Ихара дисплей своего лок-радара, где была записана выданная нам сицилийцем информация. – Вам надо лишь настроить один из М-трансляторов на прием вот этого алгоритма входа, и вскоре «Синъэй» станет счастливым обладателем секретной М-эфирной технологии.
– Технологии, на которую у нас нет никаких прав, – уточнила Каори, изобразив одну из своих доверительных служебных улыбок. – И к тому же, как я понимаю, кто-то ради этого предприятия собирается взаправду умереть.
– Но разве такие нюансы могут послужить преградой для вашего обычного женского любопытства? – с такой же вкрадчивой улыбкой полюбопытствовал я.
– Безусловно, нет. – Улыбка мадам Ихара стала еще шире, а в глазах мелькнул огонек ехидства. Уж кто-кто, а мы с Каори всегда понимали друг друга не то что с полуслова – с полунамека, – и я знал, что в душе она – та еще хулиганка. – Скажите лишь одно: тот человек, который… ну вы понимаете какой… он собирается навсегда распрощаться с реальностью добровольно или же по чьему-нибудь принуждению?
– Разумеется, добровольно, Ихара-сан! – нахмурился я, решив, что будет нелишне выказать легкую обиду. Иными словами, поддержать старую восточную традицию, которые чтит эта женщина. – Неужели вы подумали, будто я – ваш старый друг – способен пойти на убийство ради личной выгоды?
– И в мыслях не держала такого, Созерцатель-сан, – поспешила откреститься от своих завуалированных подозрений Каори. – Я имела в виду совсем другое, поверьте. Просто, знаете ли, некоторые детали вашего предложения выглядят… слишком провокационно, и мне хотелось бы оговорить их поподробнее.
– Человек, о котором идет речь, обречен на смерть, поэтому единственный шанс для него выжить – это добровольно умереть в реальности и воскреснуть здесь, в Менталиберте. – Мне пришлось вкратце обрисовать ситуацию, дабы японка и стоящая за ней влиятельная компания вдруг не передумали и не соскочили с заброшенного мной крючка. – Фактически, Ихара-сан, вы и «Синъэй» спасете этому человеку жизнь и одарите его бессмертием.
– И что же вы хотите получить от нас взамен, Созерцатель-сан?
– Взамен мне нужно только одно: чтобы первый танатоскопированный М-дубль, созданный вами на основе этого мнемофайла, был отпущен на свободу вместе с оригиналом своего досье. Прочие М-дубли, которые вы сотворите из оставленных у себя копий этого досье, будут целиком и полностью принадлежать вам. Только заранее предупреждаю: при жизни этот человек был крайне непростой личностью, так что ведите себя с ним поосторожнее.
– Очевидно, он был вашим другом, раз вы помогаете ему, не требуя с нас обычный гонорар за услуги, – предположила Каори. – Это весьма благородно с вашей стороны. Я ценю ваш поступок и не вижу причин, по которым «Синъэй» отказалась бы пойти вам навстречу…
Я склонил голову в знак признательности, не забыв перед этим снова пихнуть Кастаньету ногой, поскольку на лице подруги вмиг отразилось все, что она думает о нашем «друге» Аглиотти. Ох уж этот горячий баскский темперамент! Соваться с таким партнером на переговоры с японцами – все равно, что проходить проверку на детекторе лжи, но что поделаешь? Викки была посвящена в нюансы танатоскопии гораздо лучше меня, и без ее подсказок мне пришлось бы нелегко.
– Но вы обмолвились о том, что для ускорения процедуры танатоскопии предоставите нам некий мнемошаблон для снятия всех необходимых параметров. Я вас правильно поняла? – закончила мадам Ихара.
– Этот шаблон нам должны доставить с минуты на минуту, – ответил я. – Как только мы его получим, вам придется поторопиться, потому что в течение ближайшей четверти часа ваш клиент намеревается осуществить… переход из одного мира в другой. Видите ли, этот человек находится в довольно жестких условиях и крайне ограничен во времени. Есть вероятность, что у него вообще ничего не получится, но мы все же надеемся на лучшее.
– Тогда я, пожалуй, извещу кое-кого из компании, чтобы они успели подготовиться к передаче данных. Прошу меня извинить… – Каори встала из-за столика и отошла к перилам террасы, подальше от царившего в ресторане многоголосья, после чего отстегнула от лок-радара гарнитуру для конфиденциальной голосовой связи, вставила в ухо миниатюрный наушник, вызвала по коммуникатору нужного сотрудника и принялась вводить его в курс дела. Разговор у них шел на кодированном японском, и мы при всем желании не могли понять, о чем именно толкует Ихара со своим коллегой. Но по ее строгому, почти диктаторскому тону можно было догадаться, что она приводит своих операторов в полную боеготовность. Что ни говори, а в плане организации служебной дисциплины японские компании за последние сто лет нисколько не изменились.
Я подозвал официанта и заказал себе и Викки еще по одной чашке кофе. Едва статист удалился, как в дверях ресторанчика возник странный пожилой посетитель, выделяющийся из прочей публики растрепанным видом и чересчур нервозным поведением. Было очевидно, что старик пришел сюда не завтракать, а определенно кого-то выискивал. Порыскав глазами по террасе, он в итоге остановил взгляд на Кастаньете и торопливой походкой направился в нашем направлении, неуклюже огибая столики и едва не врезаясь в официантов и посетителей. Пока суматошный либерианец добрался до нас, у него на лице успела смениться целая гамма чувств: от робкой мимолетной радости до столь же быстротечного гнева. Определить намерения этого субъекта по такому калейдоскопу эмоций оказалось невозможно. Он мог с равным успехом и броситься к нам с дружескими объятьями, и размозжить наши головы подвернувшимся под руку стулом.
И пусть мы с Викки сразу же смекнули, что за посетитель пожаловал в ресторанчик, все равно, не сговариваясь, одновременно схватились – она за вилку, а я за увесистую хрустальную пепельницу. Стоило спешащему к нам типу выказать даже малейшую агрессию, он мигом заработал бы себе черепно-мозговую травму и несколько колотых ранений шеи. Так что если этот ненормальный старик сохранил хотя бы каплю здравомыслия, ему следовало крепко призадуматься над своим поведением и решить, хочется ли ему в данный момент отправляться на Полосу Воскрешения. После пережитых нами злоключений мы были настроены дать отпор любому врагу, а нашей решительности хватило бы на то, чтобы укокошить не одного, а сразу дюжину таких взбалмошных стариков.
Заметив, с каким откровенно враждебным настроем мы его встречаем, старик резко сбавил ход и подошел к нашему столику уже нормальным размеренным шагом. Только лицо гостя продолжало нервно подергиваться, словно он был уверен, что живым от нас уже не уйдет.
– Мисс Кастаньета? – осведомился взволнованно сопящий посетитель, поглядывая то на Викки, то на меня.
– Ну, допустим, – ответила Наварро, поигрывая вилкой. Припомнив, как намедни подруга изувечила голыми руками Демиурга, я боялся и представить, что может натворить в горячке эта бестия при помощи даже обычных столовых приборов.
– Меня прислал к вам Доминик Аглиотти, – сообщил старик то, о чем мы, в принципе, уже догадались. Больше никто не стал бы сейчас искать нас в этом ресторане. – Он просил вам кое-что передать. Сказал, ничего объяснять не надо – вы поймете, что это такое.
Посыльный сицилийца-отступника полез в боковой карман пиджака, но рука старика дрожала, и он никак не мог извлечь на свет то, что отправил нам компаньон. От своей неловкости визитер разволновался еще сильнее, что отнюдь не улучшило координацию его движений, а наоборот, сделало их еще более бестолковыми.
– Да ты присядь, успокойся, – посоветовала Виктория, будучи не в силах глядеть на мучения несчастного посланника.
– Спасибо, я к вам ненадолго, – отказался тот. – Только отдам то, что должен, и сразу уйду… Ах да, чуть не забыл: Доминик просил передать еще кое-что. На словах. Он сказал, что прежде чем отдать ему эти мнемофайлы, креатор Гомар, дескать, стер из М-эфира Демиурга и что этот Демиург больше никогда не воскреснет. Вот… Теперь вроде бы точно все… Да где же эти досье, черт их подери?..
До меня таки дошло, чем вызван испуг старика. Это не нас он боялся, а Аглиотти, который и отправил его в Менталиберт. Отступник в общих чертах обрисовал мне и Викки свою стратегию, и сам факт, что обещанное послание Доминика добралось до нас, свидетельствовал о том, что он сумел взять ситуацию под свой контроль. А какими методами сицилиец контролировал своих бывших приятелей, было легко выяснить, взглянув на трясущиеся от волнения руки посланца.
– Ты ведь и есть Клод Гомар, верно? – поинтересовалась Кастаньета. Подобревший и расщедрившийся на откровения Аглиотти выдал нам и своего М-эфирного куратора. – Никогда раньше не слышала о тебе, но говорят, твое имя достаточно известно в креаторском мире.
– Что?! – Старик от неожиданности вздрогнул и даже прекратил копаться в кармане. – Нет, я – не он. Вы обознались, мисс. Я – всего лишь посредник, клянусь вам.
– Ну что ж, посредник, – не стала настаивать Наварро, – значит, передай от меня Клоду Гомару, чтобы он прекращал якшаться с мафией. Если еще раз Южный Трезубец перейдет нам дорогу, я раззвоню о причастности Гомара к мафии на весь Менталиберт. Полагаю, после такого скандала Международный Административный Совет по контролю над М-эфиром задумается, а нужно ли продлять Гомару ежегодную креаторскую лицензию.
– Понятия не имею, о чем таком вы говорите, мисс, – пожал плечами посредник, стараясь упорно не встречаться с нами взглядом. – Но если я когда-нибудь снова увижу этого человека, обязательно в точности передам ему все, что вы мне сказали.
– Не сомневаюсь, – хмыкнула девушка. – Ему же будет хуже, если он тебя не послушается.
Наконец, к своему великому облегчению, Гомар совладал с ходящими ходуном руками и извлек из кармана две одинаковые черные коробочки размером с четвертинку тетрадного листа и толщиной со спичечный коробок (уж не знаю, скажут ли вообще о чем-нибудь эти сравнения нынешнему поколению молодежи). Каждая коробочка была снабжена яркой гравировкой: длинный бессистемный ряд букв и цифр, вытравленный по центру крышки так, как обычно ювелирные фирмы наносят свои логотипы на футляры с драгоценностями. Будто открывающий выигрышные карты игрок в покер, посланец демонстративно выложил перед нами на стол оба прямоугольника и вопросительно взглянул на нас из-под насупленных бровей. Я отсканировал гравировки миниатюрным сканером своего лок-радара и отправил данные на указанный Аглиотти адрес; со слов Доминика, это были координаты сентенсора Клода Гомара. И через пару секунд получил подтверждение, где говорилось, что оба идентифицированных мной загрузочных досье принадлежат Грегу Ньюмену. Причем одно из них – то, на котором гравировка имела золотой, а не серебристый цвет, – является оригиналом, а второе, соответственно, его копией.
Я перевел взгляд на напрягшегося в ожидании старика и молча кивнул. Тот с видимым облегчением вздохнул, ни слова не говоря, развернулся, засунул все еще трясущиеся руки в карманы и, втянув голову в плечи, направился восвояси. Если бы на пути к выходу из ресторана Гомара хватил инфаркт, я бы этому ничуть не удивился. Теперь старик выглядел так, словно возвращался с похорон кого-то из близких родственников, не иначе. Наверняка Доминик пообещал, что если все пройдет гладко, то он оставит Клода в живых, но кто этого макаронника знает… Вот и Гомар не знал, что будет, когда он отключится от М-эфира и снова окажется лицом к лицу с кровожадным синьором Аглиотти. Не знал и обмирал от страха за свою жизнь, на сохранность которой лично я не поставил бы сейчас и ломаного гроша…
– Вот ваш мнемошаблон, как и договаривались. Только с этим «яйцом» будьте особенно осторожны. Дракон, который может из него вылупиться, слишком опасен, чтобы даровать ему новую жизнь, – сказал я и придвинул вернувшейся за столик Каори коробочку с серебряной гравировкой. А оригинальное загрузочное досье Ньюмена положил в нагрудный карман пиджака, прикупленного мной в первом попавшемся на Бульваре бутике, куда мы с подругой заскочили сразу же по возвращению из Поднебесной, чтобы сменить одеяние узников на что-нибудь поприличнее.
– Превосходно, – улыбнулась мадам Ихара, пряча контейнер с мнемофайлами Демиурга в сумочку. – Что ж, Созерцатель-сан, а теперь, раз вы говорите, что нас поджимают сроки, разрешите откланяться. Спасибо вам за чудесный завтрак и за, не сомневаюсь, перспективную сделку. Сайонара,  господа. Было приятно с вами встретиться. Полагаю, скоро снова увидимся…
– Чопорная и лицемерная сучка, – презрительно скривив губки, кратко охарактеризовала Викки моего делового партнера, когда Каори удалилась. – Не понимаю, что ты в ней нашел.
– Хороший и стабильный источник дохода, – ответил я. – Только и всего. И я, и Ихара-сан знаем, что она – весьма представительная женщина, чтобы портить себе реноме, заводя роман с поисковиком-нелегалом вроде меня. Японцы слишком дорожат своей репутацией и не хотят рисковать ей даже в Менталиберте. Поэтому нас с Каори связывает только бизнес и ничего кроме бизнеса.
– Так я тебе и поверила! – фыркнула Кастаньета и, допив одним глотком кофе, поинтересовалась: – И куда махнем теперь? Надо же что-то сделать с той штукой, которая лежит у тебя в кармане. Лучше всего, конечно, будет поскорее избавиться от этой дряни. По-моему, я даже отсюда чувствую, как ужасно от нее воняет.
– Загрузочные досье не пахнут, – заметил я. – Пахнут те, кто из этих досье рождается… Но ты права: негоже таскать с собой такие важные мнемофайлы. Давай вернемся в Храм Созерцателя и припрячем их там от греха подальше. Если сицилиец не солгал, вряд ли теперь хозяин этого досье потребует вернуть его собственность.
– А та копия, что ты отдал этой узкоглазой прохвостке? – обеспокоенно спросила Виктория. – Почему ты не потребовал, чтобы Каори вернула ее нам, когда все это дерьмо закончится.
– Какой в этом смысл, если Ихара все равно не удержится от соблазна скопировать, помимо досье Аглиотти, и шаблонные мнемофайлы Ньюмена? Разумеется, мы идем на некоторый риск, оставляя Грегу шанс на воскрешение. Но я сомневаюсь, что этому ублюдку удастся вот так запросто улизнуть от креаторов «Синъэй». Да, Демиург талантлив, но он не настолько терпелив и изворотлив, чтобы перехитрить японцев… Ладно, хватит рассиживаться, поехали ко мне и займемся реставрацией Храма. А то последние посетители устроили там такой кавардак, что и вспоминать не хочется… Или у тебя есть какие-то другие предложения?
– Да, есть. Не кажется тебе, что пора бы наконец продать этот мрачный саркофаг и приобрести себе простой человеческий дом? Как вообще нормальный человек может жить в таком каменном убожестве?
– И не мечтай! – отрезал я. – Мой Храм – моя крепость! Да и где еще обитать привидению, как не в саркофаге?
– Ну хорошо, черт с ним, с домом. Но хотя бы кровать нормальную ты купить можешь?
– Кровать? – Я задумчиво почесал затылок, припомнив те приятные часы, что провел недавно на шикарной кровати королевского номера в салуне ковбойского поселка. Нет, что ни говори, а рациональное зерно в словах подруги имелось. Может, и впрямь пора заняться обустройством своей берлоги, чтобы такие привереды, как Викки, перестали тыкать Созерцателя носом в его спартанский образ жизни… – Ладно, подумаю об этом на досуге. Авось через пару лет и решусь приобрести какую-нибудь мебель. Если, конечно, доживу. С такой неугомонной прихожанкой, как ты, вечно влипаешь в какие-нибудь неприятности.
– Довольно неприятностей, – отрезала Кастаньета. – Хорошо быть неугомонным, пока твое загрузочное досье лежит на Полосе Воскрешения. Но когда твоя М-эфирная жизнь вдруг превращается в единственную и неповторимую, уже не хочется разменивать ее на всякие глупости. Когда я умирала в первый раз на столе у Эберта, я знала, что меня ждет бессмертие – наивысшая награда, какую только может пожелать себе человек. Но из-за собственной дурости я пошла на поводу у этого ублюдка Демиурга и в итоге лишилась своего единственного шанса на вечную жизнь. Круг замкнулся, и сегодня я стою на том же месте, откуда и отправилась однажды искать для себя бессмертие. Знаешь, Арсений, наверное, такая судьба уготована каждому глупцу, который считает, будто жизнь – это игральная фишка, которую не жалко ставить на кон при каждом удобном случае. По воле Эберта я получила на руки полную горсть этих фишек. Вот только почему-то не учла, что играть в рулетку мне придется против самого Господа Бога, а он – извечный плут – неизменно остается в выигрыше, на какое бы число я ни ставила. Мало-помалу я доигралась до того, что у меня в кулаке осталась последняя фишка. И надо быть полной дурой, чтобы швырнуть ее на игровой стол бездумно, как все остальные. Пожалуй, я лучше приберегу эту фишку на случай, если судьба опять возьмет меня за горло. Кто знает, а вдруг снова повезет сделать ставку на выигрышное число, как в тот раз, когда я впервые заглянула к тебе в Храм?
– Уж не собралась ли ты, случайно, податься в монашки? – обеспокоился я. Накатившая на мою бесшабашную подругу рефлексия лично меня больше настораживала, чем удивляла. – Вот кому, наверное, абсолютно нет нужды играть с Господом в рулетку, ведь с той жизнью, которую ведут монахини, ты всегда будешь угадывать нужные числа.
– Тоже мне радость! – скуксилась Кастаньета. – Да и где вообще ты видел в Менталиберте монастыри, а тем более женские? Но сама идея посвятить свою единственную жизнь служению чему-нибудь прекрасному мне импонирует. Знать бы только, чему именно. Не так-то легко сделать правильный выбор… Но если Созерцатель не возражает, я бы пожила немного у него в Храме на правах монашки, поразмышляла над смыслом жизни. Глядишь, и достигну в конце концов духовного просветления.
– Созерцатель не возражает, – пошел я навстречу ступившей на праведную стезю некогда отчаянной авантюристке. – Сеньорита может предаваться у меня в обители духовным исканиям столько, сколько пожелает. Мой Храм – твой Храм.
– Только сначала давай купим кровать, – попросила Викки. – Мыслить о вечном, лежа на голых камнях, – это, знаешь ли, не в моем вкусе.
– Заметано, – сдался я. – Кровать так кровать…
И, ругаясь про себя, взялся искать в сетевых рекламных каталогах адреса креаторских фирм по воспроизводству бытовых аксессуаров. Терпеть не могу подобные перемены, потому что никогда не знаешь, чем они в итоге обернутся. Начинаются, как обычно, с малого, а заканчиваются…
Впрочем, все в мире когда-нибудь, да заканчивается. Даже бессмертие. Поэтому глупо сетовать на то, что жизнь имеет привычку меняться вне зависимости от наших желаний.
Все проходит.
И это пройдет…

Глава 25

Оглушенный Домиником Мухобойка пришел наконец в себя, зашевелился и тут же взвыл от прострелившей колено дикой боли. Голова, которая не так давно пережила удар пистолетной рукоятью, тоже болела, но в сравнении со сломанной ногой это было даже смешно называть мучениями. Однако насколько бы дерьмово ни чувствовал себя Томазо, он без труда припомнил все, что случилось, вплоть до того момента, как громила потерял сознание. И когда хронология недавних событий восстановилась у него в памяти, Гольджи оказался немало озадачен тем, что вообще сумел вернуться к жизни. Бывали, конечно, на его веку всевозможные чудеса, но подобные – точно ни разу.
– Не шевелись, Томми, – попросил Тремито, который стоял сейчас у креаторского пульта, но, заслышав за спиной возню, сразу же обернулся. Не приказал, не рявкнул угрожающе, а именно попросил. Как попросили бы, к примеру, Мухобойку о том же самом санитары «неотложки», когда укладывали бы его на носилки. Но на сей счет Гольджи, увы, надежд не питал: покалечивший его Доминик еще мог по непонятной Томазо причине оставить его в живых, но вызвать страдальцу карету «Скорой помощи» – это уж слишком.
Кряхтя от боли и волоча сломанную ногу, будто привязанный к телу мертвый балласт, Томазо кое-как принял сидячее положение, прислонившись лопатками к стене. Таким же образом совсем недавно перед ним сидел Аглиотти, а Гольджи целился в него из пистолета. Секунда, и все изменилось с точностью до наоборот. Палач и жертва поменялись местами, разве что Тремито не угрожал бывшему приятелю оружием, а, отвернувшись, внимательно следил за информацией, отображаемой на дисплеях сентенсора. Но пистолет держал наготове, поэтому мог пришить любого, кто находился в комнате, при малейшем проявлении агрессии в свой адрес. Или вообще без повода. Почему бы и нет, учитывая то, что собирался сделать с Домиником Томазо десять минут назад (Гольджи глянул на настенные часы и точно определил, сколько времени он провел в отключке).
Сам Клод Гомар сидел за пультом, будучи подключенным к М-эфиру со все еще находящимися там братьями Саббиани и Чико Ностромо. Помнится, когда заварилась эта баланда, перепуганный голландец шарахнулся в угол, и, значит, в Менталиберт его отправил уже Аглиотти. Отправил явно с каким-то поручением и теперь контролировал с пульта каждый шаг креатора. Ну а перед этим, разумеется, доходчиво растолковал Гомару, что произойдет, если хотя бы один из его шагов по ментальному миру окажется неверным.
Тремито попросил Мухобойку не шевелиться, но тот не послушался, хотя и осознавал, что рискует. Впрочем, отступник-босс никак не отреагировал на «передислокацию» недобитой жертвы и позволил ей усесться поудобнее. Все равно обездвиженный и разоруженный громила не представлял для Доминика никакой угрозы. Ближайшим пригодным в качестве оружия предметом на расстоянии вытянутой руки от Гольджи была труба парового отопления. Которую, однако, следовало еще оторвать от батареи, что было непросто сделать и абсолютно здоровому человеку, а калеке не справиться с такой задачей и подавно.
Пока Томазо переводил дыхание, он заодно выяснил, что случилось с Косматым. Приняв его поначалу за труп из-за растекшихся вокруг пятен крови, вскоре Гольджи понял, что хоронить бедолагу Джулиано еще рано. Расквашенный нос лежащего ниц Зампы то и дело выдувал кровавые пузыри – значит, приятель Мухобойки не умер, а был всего лишь как следует оглушен. Что также выглядело донельзя странно, особенно после того, как он набил Тремито морду. За такое оскорбление вырвавшийся от палачей Доминик был просто обязан вышибить Косматому мозги, но вместо этого почему-то только прострелил ногу.
За годы знакомства с Аглиотти Гольджи не припоминал случая, чтобы бывший босс не поквитался с теми, кто хотел его убить, а тем паче, когда все карты оказывались у него на руках. И двадцать пять лет дружбы Томазо и Доминика здесь не играли никакой роли. Мухобойке не раз доводилось быть свидетелем, как Тремито поступает с предавшими его друзьями, среди коих попадались и довольно близкие. Недавняя казнь Тулио Корда и та выглядела гуманной в сравнении с истязаниями, каким подвергал Аглиотти людей, которым он некогда доверял и которые в итоге злоупотребили его доверием…
– Почему ты не убил меня, Дом? – морщась от боли, спросил Томазо у загадочно подобревшего экс-босса.
Тот, похоже, был не в настроении вести беседу, поскольку все его внимание занимали дисплеи сентенсора. Гольджи уже решил, что не дождется от Доминика ни слова, но отступник все-таки снизошел до объяснения:
– Ты разве забыл, Томми, что должен еще выполнить две мои просьбы? – отозвался он полминуты спустя. Потом, еще немного погодя, поправился: – Ладно, дружище, так и быть: одну просьбу. Косматого можешь не трогать – с ним я расплатился сам. Тебе осталось только это.
Он помахал болтающимся на шнурке талисманом. Гольджи в ответ выдавил такую кислую улыбку, что стой возле него ведро с молоком, оно вмиг превратилось бы в простоквашу. Глядя на калеку, Доминик тоже улыбнулся, правда едва заметно, лишь краешками губ. После чего вернулся к наблюдению за мониторами.
– И это ты называешь расплатой Мичиганского Флибустьера? – вновь подал голос Мухобойка. – Да Косматый себе такого позора в жизнь не простит – оскорбится, решит, что ты о него попросту руки замарать побрезговал! Нет, что-то я сегодня напрочь не узнаю старину Доминика. Так какая же, мать ее, муха тебя с утра укусила?
– Это уже неважно, Томми, – отмахнулся Тремито. – Но укусила, это точно. И теперь ее укус так нарывает, что терпеть просто сил нет.
– Да, я вижу, что ты не в себе, – не унимался Гольджи, который по прежнему ничего не понимал и чувствовал себя идиотом. – Но не настолько же, мать твою, ты сбрендил, чтобы продолжать торчать в этой дыре после всего, что натворил! Сорвись ты отсюда десять минут назад, через полчаса уже пересекал бы границу штата! А потом забился бы в какую-нибудь из своих нор, и ищи тебя потом по всей стране! Какого дьявола ты еще здесь, да вдобавок этого голландского педика на мушке держишь?
– А я никуда не бегу, Томми, – как ни в чем не бывало ответил отступник. – Точнее, бегу, но не туда, куда ты подумал. Вот только дождусь, когда Гомар выполнит одно мое поручение, и сразу слиняю. И ни одна пронырливая тварь, будь она хоть федералом, хоть шестеркой Щеголя, больше меня не найдет.
– Чтоб ты все-таки издох, Дом! – Томазо сплюнул и угрюмо потупился на носки своих ботинок. – Наворотил дел, а нам теперь после тебя дерьмо не одну неделю разгребать!
– Не волнуйся, старик, кое-что я за собой и сам уберу, – попытался утешить калеку Аглиотти. – Пока еще не поздно, подчищу здесь некоторый мусор… – И, внимательно всмотревшись в один из дисплеев, на котором появилась новая информация, довольно кивнул: – Да, Гомар, молодец! Отлично сработано! Больше этот мерзкий толстяк не будет портить жизнь никому в Менталиберте. Что ж, а теперь заканчивай свою работу, проклятый голландец, если хочешь снова увидеть своих внуков.
– Что ты сделал с Ньюменом? – полюбопытствовал Мухобойка, хотя не сомневался, что уже знает ответ на свой вопрос.
– Отправил его вслед за остальными «мертвецами», – не стал скрывать Доминик. – В то Великое Ничто, откуда не возвращаются. Там выродку и место.
– Де Карнерри это сильно не понравится, – заметил Гольджи. – У него были насчет нашего толстого проходимца большие планы.
– А мне-то какое дело до де Карнерри? – пожал плечами Тремито. – Твой новый босс вечно будет чем-то недоволен: сегодня одним, завтра другим… Привыкай, раз вызвался быть доверенным лицом самого скользкого capo из всего Трезубца.
Доминик взглянул на часы, затем опять вернулся к наблюдению за дисплеями. Однако не прошло и минуты, как он решительно отстранился от пульта, буркнул «пора» и направился к Томазо. Тот замер в напряжении, решив было, что у отступника вдруг прояснился рассудок и Аглиотти намеревается исполнить то, что должен был осуществить, едва отобрал у своих несостоявшихся палачей оружие. Доминик подошел к бывшему приятелю, но вместо того, чтобы вернуть себе репутацию Мичиганского Флибустьера, всего лишь бросил Мухобойке на колени свой талисман.
– Спасибо, Томми, что не отказал в последней услуге, – поблагодарил Доминик взирающего на него исподлобья калеку. – Все эти годы только ты и дон Дарио были моими единственными настоящими друзьями. Несмотря ни на что. Поэтому давай друзьями и расстанемся. Без обид, о’кей?.. О’кей, Томми?
– О’кей, Дом, – буркнул Гольджи, подбирая талисман. – Я отнесу его туда, куда нужно… Когда, мать твою, научусь ходить на костылях.
– Научишься, – обнадежил его Тремито и, устало улыбнувшись, добавил: – Ты ведь на самом деле вовсе не тупой, как все думают. По крайней мере, я тебя таким никогда не считал.
– Что, правда? – недоверчиво переспросил громила.
– Правда, – подтвердил Аглиотти, после чего подошел к своему М-порталу, уселся в кресло и привел антенну в рабочее положение. Вертя в руках доверенное ему колесико, Томазо внимательно наблюдал за Домиником и, несмотря на его последнее признание, все равно продолжал ощущать себя дураком. Потому что так ничего и не понял. И, похоже, вряд ли когда-нибудь поймет.
– Гомар вернется примерно через четверть часа, – сказал Тремито, настраивая антенну на передачу. – Он вам с Косматым и поможет. Передай остальным, что Тремито не держит ни на кого из вас зла. – Потом закончил настройку, глянул на часы и подытожил: – А теперь, Томми, прощай – мой поезд на Менталиберт отходит через несколько секунд. И береги семью – в отличие от меня, ты вряд ли получишь шанс вернуться в прошлое.
Сказав это, Доминик Аглиотти откинулся на спинку кресла, глубоко вздохнул, а затем решительным движением приставил дуло пистолета к сердцу и спустил курок…
Целую минуту Мухобойка ошарашенно хлопал глазами, пытаясь осознать, что увиденное ему не пригрезилось и Аглиотти действительно покончил с собой, а не разыгрывает перед ним очередной хитрый спектакль. Даже кровоточащая дыра в груди Тремито и его остекленевший взор – признаки, подлинность которых у такого матерого головореза, как Гольджи, не вызывала сомнений, – на сей раз не являлись для него убедительными доказательствами смерти Мичиганского Флибустьера. Однако встать и проверить это наверняка Томазо был не в состоянии – мешало сломанное и распухающее колено, боль в котором усугублялась начинающейся лихорадкой. Громила чувствовал, что через пару минут опять лишится сознания и потому, прежде чем отключиться, поспешил спрятать доверенное ему колесико-талисман во внутренний карман пиджака – дабы не выпало и не затерялось в суете, что скоро здесь разразится.
– Легко же ты отделался, мерзавец, – еле слышно пробормотал Томазо, обращаясь к сидящему в кресле мертвецу. Мир перед глазами Гольджи безостановочно уплывал куда-то в сторону, как будто того усадили на медленно вращающуюся центрифугу. – Всем бы нам так… когда придет время…
«Отойти в мир иной» – явно хотел сказать Мухобойка, но не успел закончить фразу, поскольку глаза его закатились, а сам он завалился набок, словно напившийся до бесчувствия пьяница. Он и не подозревал, насколько оказался бы прав: Доминик и впрямь отходил сейчас в иной мир, только мир этот был не загробным, как думал Томазо, а существовал в действительности и назывался М-эфиром. Именно туда улетали последние импульсы умирающего мозга Тремито. Те самые импульсы, которые профессор Эберт считал ментальным кодом человеческой души и относил к единственному убедительному доказательству ее существования.
Была ли нужна душа Мичиганского Флибустьера Менталиберту или же ей следовало отправляться прямиком в Ад? Доминик пустил себе пулю в сердце, готовясь ко второму. Потому что верил: когда-нибудь Всевышний обязательно вынесет в отношении него справедливый вердикт…

…Когда-нибудь, но не сегодня.
Спустя несколько часов Тремито вышел на Бульвар из ворот М-эфирного представительства компании «Синъэй» (сицилийца совершенно не волновало, что это за фирма и чем она занимается, – отпустили, и ладно) со своим загрузочным досье в кармане, оглядел раскинувшийся перед ним оживленный центр Менталиберта и криво ухмыльнулся. Правы те, кто считает, что нет справедливости на свете… Или все-таки не правы, если вспомнить, что в реальном мире мертвое тело Доминика Аглиотти наверняка уже отправилось в воды Мичигана кормить рыб… Что ни говори, а с приходом в этот грешный мир второй – альтернативной – реальности многие спорные истины стали еще запутаннее, чем прежде. Не говоря о таких затасканных темах для дискуссий, как добро и зло.
Был ли Доминик злом для Менталиберта, если сегодня он не желал плохого никому из либерианцев? По мнению Платта, считающего ментальное поле планеты неотъемлемой частью реального мира, – да: переселившийся в М-эфир преступник продолжал оставаться преступником, несмотря ни на что. Но если провести между этими мирами разграничение, все начинало выглядеть далеко не так очевидно. Приконченные Тремито девятнадцать членов «Дэс клаба», включая в их список и Демиурга, больше не могли воскреснуть, а значит, уничтожение их М-дублей можно было рассматривать как убийство. Но разве фактически все эти либерианцы уже не были мертвы, а сам Аглиотти не ответил за их гибель своей смертью? Очистился ли он от совершенных в Менталиберте грехов при воскрешении или на совести Доминика все еще продолжали висеть убиенные им «дэсклабовцы»?
Если на эти вопросы и существовали ответы, Аглиотти их не знал, да и, честно сказать, не особо рвался на поиски истины. Оценив очередную иронию судьбы, что выдала Тремито отсрочку от Ада, он еще раз взглянул на маленький черный контейнер с золотой гравировкой, врученный «воскресшему» на выходе из офиса «Синъэй» миловидной улыбающейся японкой, и запрятал свое загрузочное досье в карман. Затем инстинктивно коснулся груди, как делал это много лет, проверяя, не потерялся ли талисман, однако сегодня впервые не обнаружил его на привычном месте. Чему, впрочем, нисколько не разочаровался. В мире, куда вступал Доминик, его Долорес и Серджио были живы, а значит, талисман, носимый Аглиотти в память о них, был ему теперь не нужен.
Лок-радар на запястье Тремито издал предупредительную трель и приятным женским голосом оповестил хозяина, что ему поступила текстовая почта. Подивившись было, насколько оперативно его взяли в оборот местные рекламные службы, Доминик прочел свое первое «посмертное» письмо и был снова удивлен.
На первый взгляд, пришедшее Аглиотти сообщение и впрямь смахивало на рекламу, но на самом деле таковым не являлось.
«С днем рождения и добро пожаловать в наш маленький тайный клуб мертвецов! – гласило оно. – Я и Кастаньета желаем тебе успешно избавиться от старых привычек и начать новую жизнь. Полагаю, теперь мы квиты. Arrivederci,siciliano!  »
И подпись: «Черный Русский».
– Bastardo  ! – процедил сквозь зубы Тремито. Но без злобы, а просто потому что, несмотря на оказанную ему этим либерианцем помощь, Аглиотти все равно не питал к нему симпатий. Их отношения были сугубо деловыми и закончились после первой же сделки, пусть та и выдалась удачной для обеих сторон.
Стерев сообщение, Доминик активировал выданный ему Платтом сигнальный код – фигурально выражаясь, нажал кнопку звонка на воротах транзит-шлюза, – по которому креатор должен был определить, что Аглиотти разобрался со всеми проблемами и готов отправиться в Поднебесную на встречу со своей семьей. Встречу, за которую Аглиотти также обязался заплатить определенную цену. Но какой бы высокой она ни казалась Тремито, он и не думал торговаться, намереваясь выплатить положенное без остатка, сколько бы времени это ни ушло.
Да и что для него вообще представляло сегодня время? Длящаяся бесконечно лучшая неделя его жизни, когда Долорес и Серджио были действительно счастливы, а Доминик, глядя на них, даже начал надеяться, что такое может продлиться не одну неделю и не одно лето…
«Не в этом мире и не в этой жизни», – одергивал он тогда себя, изгоняя из мыслей несбыточные надежды. Вот и напророчествовал. Чтобы стать по-настоящему счастливыми, всем им пришлось умереть, а потом воскреснуть в Менталиберте, чтобы прожить вечность длиною в одну неделю. Или неделю длиною в вечность…
Доминик уселся на лавочку в каком-то маленьком скверике и сидел, погруженный в раздумья, до тех пор, пока поблизости от него не раздался голос креатора Платта:
– Синьор Аглиотти! Я получил ваш сигнал и прибыл как только смог! Надо полагать, вы утрясли все необходимые формальности и готовы вернуться в Поднебесную, как мы договаривались?
Доминик встрепенулся и посмотрел туда, откуда прозвучал знакомый голос. Морган стоял неподалеку в своем неизменном клетчатом пальто, опираясь на столь же неизменную трость, и довольно улыбался. При этом кончики длинных усов пижона приподнялись вверх, будто стрелки часов, показывающие десять минут одиннадцатого.
– Ну так что, вы готовы или нет? – нетерпеливо повторил свой вопрос Платт.
– Готов, – ответил Тремито, вынимая из кармана загрузочное досье – фактически душу – и вверяя его своему нынешнему Господу Богу.
– Что ж, раз так, тогда идемте. Долорес и Серджио вас уже ждут. – Креатор взял из рук Аглиотти черную коробочку и, сделав приглашающий жест, зашагал по алее туда, откуда пришел.
Тремито поднялся со скамьи и последовал за Морганом. Не оглядываясь. Именно так, как и нужно было расставаться с чудовищным прошлым, которое осталось за спиной Доминика Аглиотти…

Эпилог

Все-таки порой бывает приятно, когда человек, давший вам обещание, не сдерживает его. Особенно если речь идет об угрозе прикончить вас за первое же неповиновение приказу. Кому как, а я такое вероломство со стороны моего хозяина, креатора Платта, мог лишь приветствовать. Этот взбалмошный диктатор, что последние семь лет третировал меня изо дня в день, вдруг решил проявить неслыханную по его меркам снисходительность и даровал мне пощаду. И пусть сокрушаться о потере такой дерьмовой жизни, как моя, глупо, я все равно радовался. Наверное, потому что всегда любил жизнь, какие бы фортели она передо мной ни выкидывала.
Воскресив меня в уродливо-карикатурном теле робота – механического существа, коему было бы уместнее находиться в механосборочном цехе, а не в креаторском офисе, – Платт дал мне имя Людвиг – в честь своего любимого композитора Бетховена. В общем, сделал все возможное, чтобы заставить Арсения Белкина забыть самого себя и оградить его от тлетворных мирских соблазнов по радикальному библейскому завету. Тому, что был взят на вооружение сектами скопцов, истолковавших буквально слова Евангелия о вырывании искушающих тебя органов собственного тела. Морган поступил гораздо жестче: взял и разом лишил меня всех до единого телесных искушений, истребив на корню их источник.
В какой-то степени это и впрямь помогло мне сжиться с не подверженной человеческим страстям оболочкой робота. Для пущей гарантии креатору следовало бы вдобавок лишить меня воспоминаний, но «оскопить» бывшему преступнику память было уже не в силах Платта. Хотя он был уверен, что все же достиг на этом поприще кое-каких успехов. В чем я не стал его разубеждать, а наоборот, использовал легковерие гения себе на пользу и таким образом спас свою истинную личность, которую Морган всячески из меня изживал.
И вот по прошествии семи лет тщательной конспирации я был вынужден раскрыться, чтобы прийти на помощь своему брату (простите, но язык не поворачивается называть его клоном или копией), волею судьбы угодившему в плен к творцу самого безумного М-эфирного мира – Черной Дыры. Я грубо ослушался приказа хозяина и позволил Белкину Второму и его подруге сбежать в Менталиберт. После чего неминуемо должна была сработать директива самоуничтожения, «вшитая» в меня, подобно тем якобы ядовитым ампулам, что вшивались полвека назад под кожу алкоголикам и выполняли функции этакого дамоклова меча, который карал пациентов, если у них в крови начинал циркулировать разъедающий стенки ампул спирт. И хоть, по слухам, никакой отравы в них не было, многие их носители, истово уверовавшие в постулат «Будешь пить – умрешь!» и все равно не переборовшие тягу к спиртному, действительно умирали, отравленные разве что чересчур мощным самовнушением.
Платт основательно пропитал меня ядом моих же сомнений, но убить ими робота было невозможно. Это могла сделать лишь вышеупомянутая директива, которая на поверку оказалась обычным блефом. Вместо того чтобы уничтожить меня и мое загрузочное досье, мнимая функция самоликвидации всего-навсего послала хозяину предупредительный сигнал о свершенном мной проступке. На что Платт, к слову, весьма скоро отреагировал и, оставив все свои дела, прибыл на место преступления – в карантинный блок. Где и застал меня, покорно ожидающего неотвратимого наказания.
– Я чувствовал, что рано или поздно это все-таки случится, – подытожил Морган, выяснив всю подноготную и мотив учиненной мной измены. – Как ни прискорбно, Людвиг, но твое сегодняшнее поведение лишний раз доказывает мою теорию о неисправимости закоренелых преступников.
– Никакой я вам не Людвиг! – возразил я тоном, которым не разговаривал с Платтом больше шести лет. То есть с того самого дня, как принял решение унять гонор и во всем подчиняться хозяину. – Меня зовут Арсений Белкин, и вы об этом прекрасно осведомлены.
– Хорошо, пусть будет так, – неожиданно согласился креатор и спросил: – И чего же ты теперь от меня ждешь, Арсений?
– Того, что вы обещали, если я хотя бы раз пойду наперекор вашим приказам, – признался я. – Вы выведали все подробности. Факт саботажа налицо. Остается только привести давно вынесенный вами приговор в исполнение, за чем, полагаю, дело не станет.
– И у тебя нет желания попросить у меня прощения?
– Я не вижу на то веской причины. Во-первых, я не настолько дорожу своей жизнью, чтобы унижаться перед вами, умоляя сохранить ее. А во-вторых, как бы вы ни расценивали мои действия, я все равно считаю, что поступил правильно, и потому не обязан извиняться. Мой брат, которому я позволил сбежать в Менталиберт, любезно подарил мне свои воспоминания. Поэтому теперь я в курсе, что, задерживая ваших пленников, вы выступали невольным пособником мафиозного картеля, а я помог его жертвам спастись. Так на чьей стороне теперь правда: на вашей или моей?
– Тебе хорошо известно, Арсений, что правда в Поднебесной всегда была и остается на моей стороне, – безапелляционно заявил Платт. – Вот поэтому я готов принять во внимание выдвинутые тобой смягчающие обстоятельства и не подвергать тебя наказанию. Будем считать, что мы оба виноваты в том, что здесь произошло. Однако я при всем желании не могу закрыть глаза на то, что твой, как ты выразился, брат снабдил тебя своими воспоминаниями и аннулировал результат той кропотливой работы, какой мы занимались с тобой все эти годы. Я имею в виду наши эксперименты по перевоспитанию Арсения в новую личность, искореняя преступные наклонности Белкина путем абстрагирования его от привычного человеческого естества. Уверен, еще пять-шесть лет, и ты стал бы совершенно другим либерианцем. Но, увы – один непредвиденный фактор, и все пошло насмарку… Хотя помимо этого фатального стечения обстоятельств случилось еще одно, и, к счастью, удачное. Благодаря ему я заполучил воистину уникальнейший материал для исследования, в сравнении с которым твое загрузочное досье выглядит – прошу, не обижайся, – все равно что дешевый бульварный романчик рядом с библией издания Гуттенберга… Впрочем, тебя это уже не касается. Ты не оправдал моих ожиданий и снимаешься с опытов.
– Чтобы отправиться в небытие?
– Да будет тебе, – отмахнулся креатор. – Не спорю, семь лет назад я поступил с твоим досье отнюдь не самым гуманным образом. Но не надо считать меня совсем уж неблагодарным мерзавцем. Несмотря на то что наше сотрудничество завершилось столь прискорбно, я тем не менее сделал на его основе ряд существенных выводов и посему не могу сказать, что мы потерпели полное фиаско. Да и ты, Арсений, тоже извлек за минувшие годы для себя кое-какие уроки, пусть даже не хочешь в этом признаваться. Так что, думаю, обычное увольнение со службы станет тебе достаточно суровым наказанием. Получишь в качестве выходного пособия свой прежний М-дубль вместе с его загрузочным досье, и проваливай в Менталиберт. Искренне надеюсь, что ты сможешь начать там нормальную законопослушную жизнь. Ну а нет, значит, опять подтвердишь мою теорию о неисправимости таких прожженных законопреступников, каким ты когда-то был…
Вот так, после тринадцати лет небытия и последующего семилетнего участия в экспериментах чокнутого креатора, я снова был отпущен в плавание по волнам безграничного М-эфирного океана. И на сей раз я шел по нему на своем собственном корабле, а мне в паруса бил ветер полной свободы. Единственное, что омрачало мою эйфорию, это необходимость заново учиться дышать и ходить – за годы, проведенные в шкуре передвигающегося на гусеничном шасси робота, я утратил все человеческие навыки, кроме, пожалуй, умения мыслить. Но за шанс вырваться из Поднебесной я был готов вытерпеть все муки возвращения в прежнее тело, каким бы хрупким и болезненным ни выглядело оно в сравнении со стальным корпусом Людвига.
Когда мне доводилось в последний раз умирать в М-эфире, Менталиберт был всего лишь красивой светлой мечтой, поэтому до сего момента я знал о нем только понаслышке. И теперь я брел по Бульвару, словно бывший заключенный, вышедший из тюрьмы после двадцатилетней отсидки в незнакомый и оттого пугающий его мир. Меня все еще пошатывало и от непривычной ходьбы на двух ногах, и от головокружения, вызванного здешней многолюдной суетой, и от банального опьянения свободой, обретенной мной взамен обещанной кары.
Я понятия не имел, как буду жить дальше, однако кое-какой путеводный ориентир у меня был: воспоминания моего брата – настолько ясные и живые, что в сравнении с ними жизнь робота Людвига казалась теперь лишь бесцветным сном, растянувшимся на семь унылых лет. Поэтому я знал, куда направиться в первую очередь: в Храм Созерцателя – единственное место в Менталиберте, где Арсению Белкину не откажут в приюте и, возможно, даже обрадуются. Первое время поживу там, а дальше поглядим. В конце концов, я еще не настолько стар, чтобы просиживать время в каменных стенах какой-то церкви. Отшельничество – удел тех, кто пресытился жизнью. Я же, наоборот, ощущал сейчас настоящий азарт исследователя, в кои-то веки дорвавшегося до недосягаемого прежде объекта своего научного поклонения и переживающего в связи с этим невиданный душевный подъем.
Передо мной раскинулся многоликий неизученный мир, и я собирался как можно скорее приступить к его исследованию, дабы наверстать упущенное. Менталиберт казался таким огромным, что на его изучение грозилась уйти целая вечность. Но это меня ничуть не пугало, ведь ключ к вечности лежал у меня в кармане в виде маленькой черной коробочки с золотой гравировкой – единственной воистину ценной вещи, какой располагал вернувшийся из Поднебесной Арсений Белкин. А точнее, братья Белкины, потому что сегодня это загрузочное досье в равной степени принадлежало нам обоим и никому больше. И каждый из нас знал подлинную цену нашего богатства.
Именно во столько и оценивалась жизнь либерианца в Менталиберте. По-настоящему свободная жизнь в городе неограниченных возможностей, где воскрешение из мертвых считалось в порядке вещей, а собственную душу можно было носить в кармане, как портсигар. И расстаться с ней так же, как с портсигаром: продать, подарить, потерять…
Добро пожаловать в прекрасное будущее! Возможно, не то будущее, о котором мы когда-то мечтали, но, безусловно, такое, какое все мы – вечные искатели лучшей доли – в итоге заслужили. Мир изменился до неузнаваемости. Но люди, живущие в нем, остались прежними.
Хотя кто знает, может быть, на самом деле это не так уж плохо?..